Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 13)

Дверь словно по волшебству открывается перед Жаком. Он присоединяется к Карлу, чтобы поужинать. Ресторан — это витрина. «Сначала это было немного чопорно. Но в какой-то момент перед десертом или когда приносили кофе все перемешивались. Также было шампанское. Бокал игристого всех избавлял от робости, что было приятно. Это способствовало сближению, все разговаривали друг с другом»³, — вспоминает Женни Бель’Эр, завсегдатай этого клуба. За соседним столиком — компания Ива Сен-Лорана и Пьера Берже. За ними — Кензо Такада. Все издали наблюдают друг за другом. Карл что-то отмечает для себя, черпает вдохновение. Жак флиртует, разговаривает, громко хохочет. На нем кожаная блуза, украденная у одного друга Кензо. Сверху он прикрепил вандейское сердце⁴ и написал семейный девиз Башеров: «Моя вера, мой король».

Опьянение распространяется по телам, проникая в мозг. Оно охватывает Жака, не затрагивая всегда воздержанного Карла. Одних спускающиеся вниз ступени ведут в рай, других — в ад. «Винтовая лестница была крохотной, — вспоминает Фредерика Лорка. — Людям, чтобы пройти, приходилось прислоняться к стене. Вы оказывались в подвале, в изящно отделанной малюсенькой, но гипермодной квартирке, все стены которой, с пола до потолка, были увешаны зеркалами, создававшими ощущение перспективы. В глубине был бар, и те, кто слегка ошалел, задерживались там»⁵.

В те времена в Париже, вероятно, не существует более романтического и декадентского места, чем это. Коридор, по обе стороны которого стоят диваны. Сто человек, вспотевшие, запыхавшиеся, бессознательно трясущиеся в тесноте под ритмы зарождающегося диско. Клубы сигаретного дыма затуманивают свет фиолетовых, зеленых и розовых неоновых светильников, украшающих сводчатый потолок. Жак исчез. Но все убеждены, что Карл очень хорошо знает, где находится его спутник и чем он занимается.

Жак де Башер не просто «герой, сошедший прямо со страниц романа В поисках утраченного времени, одетый как маленький джентльмен, в узковатый костюм, жилет, с тростью, каким он выглядит на фотографии в начале 70-х годов»⁶, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. Его дендизм выражается в разных формах. С наступлением темноты эстет начинает готовиться. Он заработал себе скандальную репутацию. «О нем много рассказывали, одни сплетничали дружелюбно, другие — довольно едко, даже неприязненно, — продолжает Дюме-Львовски. — Его называли „Жак-дешевка“, „прекрасный Отеро“⁷ или „проститутка“, словами, в которых есть что-то от полусвета»⁸. Жак пьет, принимает наркотики, меняет любовников, постоянно находясь в поиске все более сильных ощущений.

«Он был совершенным искателем наслаждений. Ему хотелось все познать, все попробовать, дойти до края, — резюмирует его брат Ксавье. — Но он не вел себя как самоубийца. Он знал свои пределы и никогда не переходил их»⁹.

Не то чтобы ангел и не то чтобы демон. Как и Карл, Жак многолик. Все зависит от той грани его личности, которую он решает продемонстрировать. «Он посещал разные круги общества, доступные не для всех, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. — Существовало что-то вроде разделения. Я почти никогда не встречал других людей из его окружения»¹⁰. Во всяком случае, его ночной облик тоже околдовывает.

«Это лицо!¹¹ — восклицает Венсан Дарре. — Я тогда был очень молод. Я часто встречал его в клубах гомосексуалистов. Он был потрясающе элегантен. Он был в компании людей, слегка походящих на него, шикарных гомосексуалистов в смокингах, одетых в стиле 30-х годов или чуть на австрийский манер. Но я избегал его, он пугал меня. Говорили, что он злой. Говорили, что он — дьявол»¹².

Эта репутация, этот пагубный ореол, окружающий его спутника, нравятся Карлу Лагерфельду, видящему в нем «дьявола в человеческом обличье с головой Гарбо. […] Этот человек забавлял меня более всего, он был моей противоположностью. Он был невероятным, отвратительным. Он был совершенным. Он вызывал страшные приступы ревности»¹³.

Карл искал своего двойника. Все думают, что он нашел свою полную противоположность. Одним словом, свой идеал.

На танцполе в клубе «Сет» Жак встречается с Дианой де Бово-Краон, девушкой, стремящейся всеми средствами освободиться от оков строгого воспитания. «Мои манеры и мой вид совсем не подходили девушке из хорошей семьи, которой я была, — признается она. — Я была очень экстравагантной. Эта вызывающая эксцентричность соблазнила Жака»¹⁴. Они встретились впервые чуть раньше, в традиционном для таких знакомств «Кафе де Флор». Но на этот раз все по-настоящему… «Жак говорил, что женится на молодой женщине, титул и социальное положение которой среди сливок общества ему подойдут. Это была Диана¹⁵, принцесса и внучка Антенора Патино, боливийского дельца, известного коллекционера произведений искусства»¹⁶, — рассказывает Кристиан Дюме-Львовски.

В ожидании этой фантасмагорической свадьбы молодой человек от души предается веселью со своей ночной спутницей. «Мы кружились в вихре наркотиков, секса и алкоголя, — вспоминает Диана. — Жак был человеком крайностей, ему хотелось испытать в жизни все. Он любил опасность, ночные эксперименты. В те времена можно было себе это позволить, это было обворожительно, потому что все было разрешено. Мы жили беззаботно»¹⁷.

Карл при желании только с верхней ступеньки лестницы в клубе «Сет» может наблюдать за тем, как Жак порхает как мотылек в плену ночных огней, так как он лишь изредка спускается вниз, смешиваясь с разномастной публикой. В любом случае он как будто не беспокоится о Жаке.

«Иногда я не понимал их отношений, — замечает Кензо Такада. — Жак вел себя так свободно, он часто выходил в свет, у него повсюду были знакомые. Я говорил себе: „Все-таки Карл поистине великодушен, раз позволяет ему быть таким свободным“»¹⁸.

Карл вполне может позволить Жаку быть одержимым своими демонами. Его демоны выглядят куда благоразумнее. Они так давно усмирены, что безумство этих лет не тревожит их. «Я прожил их как будто за стеклом. Я восхищаюсь людьми, которые губят себя, но у меня есть инстинкт самосохранения, который выше всего остального. Я никогда не курил, никогда не употреблял крепкого алкоголя, не принимал наркотиков»¹⁹. В то время как Париж оживает ночью, он предпочитает оставаться верным своим тихим увлечениям, впрочем, не столь благоразумным, как кажется: чтению и рисованию.

Иногда к полудню, когда в свежем зимнем утреннем воздухе разносится звон колоколов Сен-Сюльпис, Жак возвращается в квартиру, бросая на ходу: «Mein Kaiser» (Мой император); в целом мире только он один имеет право называть так Карла, иронизировать над человеком, не желающим демонстрировать ни одного признака слабости. На глазах у всего света он пронзил броню стилиста, и тот не может не знать этого. В ответ Карл придумал Жаку прозвище. «Карл все время называл его „Жако“ […], — улыбается Диана де Бово-Краон. — Жако — это когда все шло хорошо, и Жак — когда тот, возможно, совершал очередную глупость»²⁰.

Элизабет, должно быть, читает, полулежа в кресле, в комнате, расположенной в глубине квартиры, а Жак созерцает через большое окно угол массивной церкви. Приехав в Париж, он мечтал жить рядом с этим священным местом, служащим декорацией его любимому роману Гюисманса Без дна. Действие в нем разворачивается отчасти в жилище звонаря, квартира которого занимает целый этаж одной из двух огромных, на удивление асимметричных квадратных башен. Два главных героя и их хозяин встречаются там во время ужинов и разговаривают о черных мессах, в которых якобы принимают участие представители самых обеспеченных кругов столицы и легионы демонов, реющих над городом. Жак хранит книжицу в кармане. Случается, что он осторожно открывает ее, словно в ней содержится нечто роковое, и снова пробегает глазами по уже прочитанным и перечитанным строчкам, ставшим теперь больше чем отражением его истории.

«Он сохранит от этой сцены растревоженное омерзение плоти, которая держит душу на привязи и восстает против искушающего разрыва. […] Так же, как сильно напившийся накануне человек помышляет на следующий день о том, чтобы сесть на диету и воздержаться от крепких напитков, так и он в тот день помышлял о чистой любви вдали от постели»²¹. Воображение разыгрывается: темные аллеи, своды заволакивает фимиам, и начинается оргия. Можно представить Дюрталя, выходящего с черной мессы и находящего приют под старинными окнами в поисках приемлемой веры.

Жак тоже ищет свет в темноте ночи. В лице Лагерфельда он нашел защитника. «Карл пытался защитить Жака от самых разнообразных демонов, которые время от времени просыпались в нем, — объясняет Диана де Бово-Краон. — Было изумительно, что есть кто-то, кто достаточно любит вас для того, чтобы выручать в разных ситуациях и при не всегда простых, очевидных или пикантных обстоятельствах»²².

Жаку часто недостает ночи. Тогда он направляется в офис, где его мысли заняты другими образами, другими звуками, другими запахами. Обнаженные тела, свет неоновых ламп, дым сигарет… Жак знает правила. Он садится напротив Карла. Младший принимается рассказывать старшему о своей ночи с того момента, когда спутник оставил его накануне вечером. Он рассказывает ему обо всем. Об исступленных лицах, о теплом поте, о наслаждении урывками. Бары, backroom, секретная комната на улице Святой Анны, где беснуется Жак, отнюдь не секрет для Карла. Ему известно, кто там был, кто что делал. По словам Дианы, «он получал огромное удовольствие и чувствовал себя в огромной степени причастным к тому, что рассказывал ему Жак»²³, от «всей той жизни, на которую он наложил запрет. Это был обмен. Жак никогда не смог бы жить так, как Карл, а Карл никогда не смог бы жить так, как Жак»²⁴. По мнению Тома де Башера,