Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 12)

К этому нужно добавить белые рубашки с высокими и жесткими воротничками, которые также носит Жак. Шейные платки вместо галстука, монокль и черная борода, которую он отпускает и идеально подстригает, еще больше усиливают впечатление от ансамбля.

«Карл считал, что в его внешности видна доброта, что правда. Но он не хотел показывать ее. Тогда он подчеркивал в себе жесткость»³, — рассказывает Венсан Дарре.

Дизайнер перенимает повадки немецкого барона. «По его мнению, вершина цивилизации — это прежде всего двор Габсбургов, Австро-Венгерская империя, Сисси, Людвиг II Баварский… Затем — Веймарская республика и все художественные течения, связанные с крайней вседозволенностью в обществе. Его завораживали коррупция, гангстеры, деньги»⁴, — замечает Тан Гудичелли.

Так, Карл находит следы двух великих немцев, элегантность и утонченность которых представляются ему высшими, исчезнувшими ценностями. «Моя мать говорила: „Послушай, есть два человека, которых я нахожу приличными, — Гарри Кесслер и Вальтер Ратенау. Остальные — дерьмо“»⁵. Из-за высоких жестких воротников Лагерфельда проглядывает не только безупречная внешность светского дипломата и убитого министра Веймарской республики, это целый утерянный мир, ощущение необыкновенной красоты, пусть даже ослепляющей.

В то же время он с усердием продолжает пополнять свою коллекцию ар-деко. В памяти галеристки Чески Валлуа, большого специалиста по этому периоду, остался торопливый человек, который несколько раз в неделю забегал к ней после рабочего дня, когда она уже закрывала свой магазин: «Он приходил, как будто порхая, с улыбкой. Осматривал все, высказывал свои соображения. Все ему нравилось, все его удивляло. Он учился в сумасшедшем темпе, глядя на все живым и уверенным взглядом кутюрье, сразу же понимающего качество и ценность произведений искусства. Он выбирал самых лучших дизайнеров. У Карла был необъятный внутренний мир»⁶. Он смотрит, анализирует и, не колеблясь, покупает предметы мебели, которые подтвердят непогрешимость его вкуса и, подобно тотемам, дополнят его мечту.

В июле 1973 года он соглашается принять участие в съемке немецкого телевидения, позволив проследить за своей повседневной жизнью. Его снимают за работой и позирующим у окна своей парижской квартиры⁷. Бархатный пиджак светло-коричневого цвета, крахмальный отложной воротничок и белый платочек в карманчике, оранжевый шейный платок. На этих редких снимках рядом с ним — Жак. Он чуть-чуть выше его и одет практически так же. Двое мужчин медленно прогуливаются посреди этой гармоничной вселенной, за тридевять земель от волнений Франции той эпохи и назревающего нефтяного кризиса. Два лудиона⁸, вписанных в недоступный задний план декора. Не хватает лишь легкой дымки для того, чтобы иллюзия стала совершенной: Карл воссоздал обстановку Германии в период между двумя войнами, идеализированный образ которой внушила ему мать.

«Очень долго после войны, — пояснит он позднее, — у меня оставалось впечатление, что я родился слишком поздно, прозевал прежнюю жизнь»⁹.

Вот, возможно, способ отдать должное лучшим годам своей матери, до того как она окажется заброшенной мужем на окраину утерянной Германии, в то время, когда к власти приходили нацисты. Но не слишком ли сентиментальная интерпретация для того, кто отныне приобретает облик Кайзера?

В это время его платья, также перекликающиеся с той эпохой, сменяют друг друга на модных показах Chloé, очаровывая редакторш глянцевых журналов, покоренных изяществом и красотой этого воскресшего мира. «Тогда Карл раскрывает концепцию общего стиля. То есть я — это имидж, я создаю имидж своего жилища, я влияю на правила хорошего тона, я вдохновляю других этим имиджем»¹⁰, — говорит Патрик Уркад. Он уже близок к своей мечте. «Он создал из себя киногероя, окруженного голливудской тайной. Когда он приходил в „Кафе де Флор“, все были ошеломлены этим типом, обожавшим хлопать банкнотами по руке, как в фильмах Марлен Дитрих»¹¹, — говорит Венсан Дарре. Его поведение возбуждает ревность в маленьком кружке мастеров моды. Тан Гудичелли вспоминает: «Когда кое-кто начал называть его „Кайзер“, мы с друзьями звали его „Паива“ по имени любовницы Бисмарка, знаменитой куртизанки времен Второй империи, заказавшей построить для себя особняк с золотыми водопроводными кранами. Она выезжала на Елисейские Поля, одетая в фиолетовый наряд, с фиолетовыми бриллиантами, фиолетовой собачкой, в коляске, запряженной лошадьми, которых она приказала выкрасить в фиолетовый цвет… Он со своеобразным красноречием говорил теперь только о Габсбургах, но он создавал иллюзию»¹². Карл не одевается во все фиолетовое, следуя стилю total look, но его по-прежнему занимает концепция целостности. И идея просвещенного мира, вдали от варварства, на полпути от Германии поэтов до Франции эпохи Просвещения.

Нужно бежать от призрака

Жак и Элизабет сходятся в одном: убранство квартиры на Университетской улице великолепно, но нужно как можно скорее переезжать. Мадам Лагерфельд категорична — она там столкнулась с призраком. Карл не видел привидения, но тем не менее слышал его. Он умеет распознавать проклятые места. Вероятно, в XVIII веке в этом доме произошло убийство, и с тех пор чей-то дух, безусловно, может бродить здесь. Но расстаться с этой сладкой мечтой? С беззаботными годами? Он один против двух и в конце концов сдается.

В фильме немецкого телевидения¹ Карл быстрым шагом проходит мимо львов, нависающих над фонтаном на площади Сен-Сюльпис. В начале лета 1973 года, кажется, немного прохладно. Он поправляет клетчатый шарф на своем светло-сером пальто, завязанном на талии поясом более темного цвета. Поднимает глаза и смотрит на угловой дом напротив. Вероятно, он думает, что с балкона квартиры, которую он недавно нашел, его мать, точно так же, как и Жак, сможет вволю полюбоваться левым боковым нефом церкви. Место кажется идеальным для того, чтобы свить гнездо для новых мечтаний.

Сняв бежевую шляпу, он через большую синюю дверь проникает в расположенный на площади дом номер 6. На втором этаже, под высокими потолками огромного пристанища он идет по анфиладе пока пустых комнат. Обои оборваны, пол усыпан досками, метлами, мешками со строительным мусором. Рабочие обстругивают дверь. Карл любит проекты, стройки, саму идею о том, что строится, воплощается в жизнь. В задумчивости он двумя пальцами поглаживает бороду и, возможно, рисует в своем воображении очертания нового мира. Должно быть, у него в голове уже сложилась окончательная картина этого места: новые голливудские декорации, по-прежнему в стиле 30-х годов. Четыре колонны, струящиеся шторы до пола, вазы, стулья, обитые белым атласом, в центре — большой стол… В углу — его комната. Не говоря уже о целой комнате, отведенной под книги.

Чистое и нечистое

Часто Жак, перейдя через Сену, на секунду останавливается и смотрит вдаль. Ночью Париж превращается в другой город, ни в чем не похожий на свою дневную версию. После заката его история звучит более таинственно. Он идет к Пале-Рояль. До революции 1789 года это здание служило резиденцией герцога Орлеанского, второго лица в государстве. Под его апартаментами на втором этаже, вдоль аркад, в двух шагах от театра Comédie Française, собиралась основная масса столичных проституток. В XVIII веке издавали разные брошюры, такие как Тарифы на девиц Пале-Рояль и другие «туристические путеводители», где перечислялись их специализация, их качества, их прелести и далее. Повсюду вдоль огромной прямоугольной галереи с колоннами располагались недолговечные притоны, где предавались запрещенным законом азартным играм, и кафе, где встречались Дидро, Вольтер, д’Аламбер… Изысканный цвет эпохи Просвещения соприкасался с отребьем столицы.

В тот вечер в садах тихо. Он поднимает голову к квартире, где заканчивает свои дни Колетт. Он знает, что Карлу нравится простота ее стиля. У него назначена встреча с ней.

Жак доходит до улицы Святой Анны. В годы Великой, Первой мировой войны заведение под названием «Бани Святой Анны» принимало здесь солдат, приехавших в отпуск, и подвыпивших буржуа. В середине 70-х годов здесь по ночам тусовалась гомосексуальная элита. Бригада полиции нравов и полицейские ищейки на все закрывают глаза. Кутюрье, художники, писатели, золотая молодежь каждую ночь наводняют улицу, словно это Колони или Бронкс.

Он подходит к дому номер 7. Черная дверь выделяется на фасаде цвета слоновой кости здания, построенного бароном Османом. За ней скрывается «Святой Грааль» той эпохи, открытый Фабрисом Эмаером, королем полуночников. «Клуб „Сет“ [Семерка] был самым элитным приватным клубом для определенной части артистической и андеграундной элиты. Он притягивал к себе персонажей из мира моды, которые из кожи вон лезли, чтобы попасть туда. Нужно было обязательно попытаться получить доступ в это место, где собирались в основном гомосексуалисты, но куда пускали и красивых девушек»¹, — рассказывает одна из них, Фредерика Лорка, работавшая тогда манекенщицей в Доме Chanel. Здесь можно встретить Мика Джаггера, Игги Попа или известного юмориста Тьерри Ле Лерона. «Иногда, — продолжает полуночница, — можно было заметить Райнера Вернера Фассбиндера с его шайкой повес. И гораздо чаще известного журналиста Ива Мурузи, одетого с головы до ног в красную кожу, или первых it girls, тусовщиц из микрокосма моды — Пэт Кливленд и Донну Джордан»².