Lord Wild – Архив миров №38: Солнце в крови (страница 2)

Однажды такой дяденька пришел. Андрей его запомнил сразу – от него пахло дорогим табаком, не «Прямой», и одет он был чисто, но неброско. Черная куртка, джинсы «Levi’s», которые тогда достать было почти невозможно, и на пальце – массивное золотое кольцо. С ним было двое парней, молодых, стриженых, с одинаковыми «спортивными» сумками через плечо.

– Мальчик, хозяйка где? – спросил один из парней, лениво, как будто выплевывая слова.

– Мама отошла, – спокойно ответил Андрей. Он не съежился, не отвел взгляд. Он смотрел прямо. Не нагло, не вызывающе, а так, как смотрят равные. – Что хотели посмотреть?

– Не посмотреть. Поговорить, – сказал главный. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Андреем. Внимательно посмотрел в глаза. Андрей почувствовал, что его сканируют. Оценивают. Проверяют на вшивость.

– Как зовут?

– Андрей.

– Андрей. Скажи, Андрей, кто тебя научил так работать?

– Мама.

– Врешь, – усмехнулся главный. – Таких мам не бывает. Это или тюрьма, или… – он сделал паузу, – или большая школа.

Андрей промолчал. Он чувствовал, что сейчас решается что-то важное. Не для него одного – для всей семьи. Если этот человек решит, что они – легкая добыча, завтра их прилавка не будет. Или будет, но работать они будут на него.

– Товар хороший? – спросил главный, кивнув на разложенные куртки.

– Хороший. Китай, но фабрика. Швы двойные, подклад сатиновый. Дорогой брали.

– Почем отдаешь?

– Семьдесят.

– Много.

– Можно шестьдесят пять, если сразу. Но это без торга.

Главный усмехнулся, на этот раз шире. Он повернулся к своим парням:

– Слышали? «Без торга». В десять лет – без торга. Я в его возрасте курей на мясокомбинате воровал.

Он снова посмотрел на Андрея. Взгляд его изменился. В нем появилось что-то, похожее на интерес. На профессиональный интерес.

– Слушай, пацан. Мы тут не просто так ходим. Мы смотрим, кто как работает. Мне нужны толковые люди. Не те, кто понты колотит, а кто дело знает. Ты маме передай: пусть не боится. От меня – защита. Спокойствие. Я – Виктор. Скажешь – от Виктора. А завтра подойду, поговорим по-взрослому.

Он встал, поправил куртку. Перед тем как уйти, бросил на прилавок новенькую купюру в десять тысяч – «штуку», как тогда говорили.

– За разговор. Купи себе мороженого.

И ушли. Быстро, бесшумно, растворились в толпе. А Андрей остался стоять, сжимая в кулаке эту десятку. Он не купил мороженого. Он спрятал её в тайник, под подкладку, к другим деньгам. Это была первая плата не за товар. Это была плата за то, что он, Андрей, существует. За то, что он – «толковый».

Когда пришла мать, красная от быстрой ходьбы, с тяжелым пакетом новой партии, он рассказал ей всё. Каждое слово, каждую интонацию. Мать побледнела. Села на ящик, достала сигарету. Руки у неё дрожали.

– Виктор… – повторила она. – Это же «Виктор» с Второй Речки. Это же… это авторитет. – Она замолчала, потом спросила: – Что он сказал? «Защита»?

– Сказал, не бойся.

Мать посмотрела на него. В её взгляде была такая смесь ужаса и гордости, что Андрею стало не по себе. Она видела в нём не сына. Она видела мужчину. И это было страшнее, чем взгляд авторитета с золотым кольцом.

– Андрюша, – сказала она тихо, – ты будь с ним… осторожен. Он не добрый. Он просто… умный. Он увидел в тебе выгоду. А доброта тут ни при чем.

– Я понял, мам.

– Иди сюда.

Она обняла его, прижала к себе. От неё пахло потом, табаком и еще чем-то сладковатым – возможно, той самой дешевой тушенкой, которой они перекусывали на ходу. Андрей закрыл глаза. Впервые за долгое время он почувствовал себя маленьким. Защищенным. И это чувство продлилось недолго – ровно до того момента, как мать отстранилась, поправила ему волосы и сказала:

– Ладно. Давай, выкладывай товар. Вечером будем считать, сколько отдать Виктору.

Они раскладывали куртки молча. Море за домами шумело. Ветер гнал с залива тяжелые, свинцовые тучи. Город жил своей сложной, опасной, недетской жизнью. И Андрей был частью этой жизни. Не наблюдателем, не жертвой. Участником. Он это чувствовал каждой клеткой, каждым позвонком, который еще не окреп, но уже не гнулся.

Вечером, сидя на кухне, он открыл тетрадку. Не школьную, а свою, в клеточку, куда записывал цены, имена, «крышу», кому и сколько платить, кто кому должен. Он вел её аккуратно, с таблицами, как взрослый бухгалтер. В этот раз он написал новое имя: «Виктор. Вторая Речка. 10% от чистой прибыли. Платить лично, раз в две недели. Не опаздывать».

Он закрыл тетрадь и посмотрел на свои руки. Те же руки, что шесть лет назад держали пьяного отца. Теперь они держали тетрадь с именами тех, от кого зависела жизнь. Руки уже не были детскими. Они были цепкими, жилистыми, с мозолями на ладонях от тяжелых пакетов и ящиков.

Он вышел на балкон. Дом на Спортивной стоял на сопке, и отсюда был виден весь залив Золотой Рог. Внизу, в порту, горели огни. Корабли стояли на рейде, похожие на спящих гигантов. Ветер доносил запах соли и мазута.

«Я справлюсь, – подумал Андрей. – Я всё просчитаю. Я не буду делать глупостей. Я буду работать чисто. Я буду сильным, но не жестоким. Я буду умным, но не хитрым».

Он не знал, что эти слова, сказанные самому себе на балконе коммунальной квартиры, станут его кредо на долгие годы. Кредо, которое выведет его из грязи, поднимет наверх, а потом, когда придет время, обернется самым тяжелым грузом.

Он вернулся в комнату, лег на свой раскладной топчан, накрытый старым одеялом. За стеной кто-то храпел. Где-то далеко, за сопками, начиналась ночь. И новая жизнь, в которой десятилетний мальчик, торгующий китайскими куртками, уже не был просто мальчиком. Он был человеком, который взял на себя слишком много. Или ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить.

Время покажет. Время всегда показывает.

Глава 3. Школа. 1997 год

Школа была для Андрея местом, где приходилось отбывать повинность. Он не ненавидел её, как некоторые его сверстники, для которых звонок на урок был сигналом к началу мучений. Он относился к ней с холодным прагматизмом: школа – это пропуск. Без него – никуда. Но пока, в седьмом классе, этот пропуск казался ему бумажкой, которую можно получить и так.

Он учился ровно. Тройки по русскому и литературе, потому что писать сочинения о «счастливом детстве» или «образе матери в русской поэзии» он мог, только сцепив зубы. Четверки по математике и физике – предметам, где всё подчинялось логике, где не нужно было врать. Пятерки по истории и географии – там он мог оперировать фактами, датами, причинно-следственными связями. Учителя считали его способным, но ленивым. «Способный, но ленивый» – это была поговорка, которая преследовала его с первого класса.

Никто не знал, что лень эта – ложная. Просто энергия, которую другие дети тратили на уроки, Андрей тратил на жизнь. После школы – рынок. После рынка – помочь матери донести товар, разобрать, пересчитать. После – уроки, если оставались силы. Часто сил не оставалось. Он ложился и смотрел в потолок, прокручивая в голове схемы: сколько взяли, сколько отдали, кому должны, кто должен им. Его мозг работал как счетная машина, не выключаясь ни на минуту.

В начале восьмого класса случилось событие, которое учителя назовут «чудом», а Андрей – «щелчком».

В октябре пришла новая учительница по алгебре – Татьяна Сергеевна. Молодая, лет двадцати пяти, только после института. Она не была похожа на других. Она не кричала, не ставила в угол, не жаловалась завучу. Она просто… объясняла. Спокойно, ясно, без раздражения. Она умела превращать сложные вещи в простые, и в её голосе не было той привычной учительской усталости, которая въелась в стены школы, как табачный дым.

В тот день она вызвала Андрея к доске. Задача была на движение. Два поезда, скорости, расстояние. Он подошел, взял мел и замер. В голове была пустота. Не потому, что он не понимал, а потому, что он не привык, чтобы его спрашивали. Его никогда не спрашивали. Он был незаметным, из тех, кого вызывают, когда перекличку делают, а больше – никогда.

– Ну, Андрей? – спросила Татьяна Сергеевна. – В чём сложность?

Он молчал.

– Ты не понял условие?

– Понял, – сказал он тихо.

– Тогда решай.

Он посмотрел на задачу. И вдруг, как будто кто-то включил свет, он увидел ее всю целиком. Не как набор цифр и букв, а как систему. Он понял, что искомое расстояние – это просто разница между тем, сколько прошел первый поезд, и тем, сколько прошел второй, умноженная на коэффициент, который выводится из отношения скоростей. Он понял это не строчкой, не формулой, а всем своим существом – так охотник понимает, куда побежит зверь, даже не видя его.

Он начал писать. Мел летел по доске быстро, уверенно. Он не останавливался, не стирал. Цифры, буквы, скобки, дроби – всё встало на свои места, как детали хорошо смазанного механизма. Он закончил, повернулся к классу. В классе было тихо. Не потому, что он решил правильно, а потому, что никто не ожидал от него такого. Даже он сам.

Татьяна Сергеевна посмотрела на доску, потом на него. В её глазах было удивление, но не то, которое переходит в жалость («ах, какой способный, а учится плохо, наверное, трудная семья»). Другое удивление. Профессиональное.

– Это… интересный ход, – сказала она медленно. – Ты использовал не ту формулу, которую мы проходили. Ты вывел свою.