Lord Wild – Архив миров №38: Солнце в крови (страница 1)
Lord Wild
Архив миров №38: Солнце в крови
Солнце в крови
Глава 1. Привокзальная площадь. 1989 год
Море во Владивостоке пахнет не так, как пишут в книгах. В книгах оно пахнет солью, свободой и йодом. Настоящее море здесь, на мысе Чуркина, пахнет мазутом, сырой рогожей, которой накрыты ящики с крабом, и пресной водой, текущей из прорванной трубы прямо в сточную канаву. Мальчишка по имени Андрей знал этот запах раньше, чем запах материнского молока. Вернее, молока он почти не помнил. Мать работала на судоремонте, молоко пропало от недосыпа и вечной дрожи за завтрашний день.
Ему было шесть лет, когда он впервые осознал, что мир несправедлив. Осознал не умом, не тем рассудком, который потом назовут феноменальным, а всем телом – спиной, которой было холодно спать, и пустым желудком, который требовал еды.
Дом на Спортивной, старая сталинка с высокими потолками и облупившейся лепниной на фасаде, была их крепостью и их клеткой. Отец, Виктор Николаевич, до того как его имя стали произносить шепотом, работал механиком на рыболовецком траулере. Ходил в рейсы на три-четыре месяца, возвращался с деньгами, подарками и тем особенным, соленым запахом дальних странствий, который казался Андрею запахом настоящей мужской жизни.
Но перестройка смешала всё. Траулеры встали у причалов, как дохлые киты. Деньги обесценились, а потом их и вовсе перестали платить. Отец, привыкший к суровой морской дисциплине, к четкой иерархии: капитан – бог, механик – правая рука, оказался в городе, где правил хаос. Сначала он пил по вечерам. Потом – с утра. Потом пил постоянно.
В тот день, который навсегда врезался в память, Андрей сидел на корточках у входа в продовольственный магазин на Светланской. Дело было осенью. В лицо дул сырой ветер, перемешанный с первым снегом, который таял, не долетая до земли. Андрей ждал отца. Мать сказала: «Сходи, приведи. Иначе он там и останется». Сказала устало, без истерики. В её голосе уже не было надежды, только обязанность.
Он нашел его не в магазине. Отец сидел на ступеньках, ведущих к подземному переходу. Он сидел, неестественно выпрямив спину, как будто всё ещё был на капитанском мостике, но глаза его смотрели внутрь себя, в какую-то темную, маслянистую пустоту. Рядом валялась пустая бутылка из-под портвейна «777». Вокруг неё темнело мокрое пятно – кто-то споткнулся, разбил.
Андрей подошел и остановился. Он не испытывал страха. Страх прошел год назад, когда отец впервые поднял руку на мать, а Андрей, маленький, тощий, вскочил между ними и получил сковородкой по голове. Тогда было больно, обидно и страшно. Сейчас – нет.
– Пап, пойдем, – сказал он тихо.
Отец медленно, как заводная кукла, повернул голову. Глаза его сфокусировались на сыне с трудом. В них мелькнуло что-то, похожее на узнавание, а потом – глубокая, животная тоска.
– А-а, Андрюха, – голос был сиплым, как у старого мотора. – Сынок. Уважь отца. Есть хочешь?
– Пойдем домой, мама волнуется.
– Домой… – отец усмехнулся, обнажив желтые, редкие зубы. – Дома… там баба. Там потолок давит. А здесь… здесь воздух. Море.
Он попытался встать, но ноги не слушались. Он осел обратно, и Андрей, сам того не ожидая, протянул ему руку. Не маленькую мальчишескую ладонь, на руку, которая уже знала, что такое тяжелая сумка с картошкой, которую нужно тащить от рынка, и что такое удерживать от падения пьяное тело.
Отец посмотрел на эту руку. На минуту в его взгляде появилась трезвая ясность, и он сказал фразу, которую Андрей запомнил на всю жизнь, хотя тогда не понял ее смысла:
– Не бери в руки чужую ношу, сынок. Свою не донесешь.
Андрей не убрал руку. Он подождал, пока отец, кряхтя и матерясь сквозь зубы, поднимется сам, ухватившись за перила. Всю дорогу домой – по Светланской, мимо гостиницы «Владивосток», мимо Дома офицеров флота, вверх по Океанскому проспекту – они шли молча. Отец покачивался, как корабль в шторм, Андрей шел чуть сзади и правее, готовый подхватить, но не прикасаясь.
В тот день он понял, что отец больше не защитник. Он – груз. И этот груз, хочешь не хочешь, придется нести. Потому что мать не выдержит. Потому что есть еще младший брат, Димка, который спит в кроватке и ничего не понимает.
Дома мать, невысокая, худая женщина с руками, покрытыми мелкими шрамами от металлической стружки, молча раздела отца, уложила на диван. Она не плакала. Она посмотрела на Андрея и сказала:
– Умница. Иди, поешь. Я тебе гречку с тушенкой оставила.
Гречка была жесткой, тушенка – холодной и жирной. Андрей ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. За окном шумел город, готовящийся к ночи. Где-то лаяли собаки, где-то играла музыка из открытого окна, кто-то громко выяснял отношения на лестничной клетке.
Он сидел на кухне, придвинув табурет к плите, чтобы было теплее, и смотрел на свои руки. Они были в грязи, с обломанными ногтями, с царапиной на большом пальце – порезался о жестяную крышку, когда открывал тушенку. Руки шестилетнего мальчика. Руки, которые должны были держать игрушечный кораблик, а держали взрослого мужика.
Он вымыл за собой посуду. Вытер столешницу тряпкой, сложил её треугольником и повесил на край мойки, как учила мать. Потом зашел в комнату. Отец храпел, разметавшись на диване. Мать сидела в кресле, курила «Приму» и смотрела в одну точку. Димка тихо сопел в своей кроватке, отгороженной фанерным листом от остальной комнаты.
– Ложись, сынок, – сказала мать, не глядя на него.
Андрей лег на свой раскладной топчан, укрылся старым армейским одеялом, пахнущим потом и махоркой. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как город затихает. Где-то далеко, на рейде, гудел буксир. Голос у него был низкий, протяжный – как будто море жаловалось кому-то на свою неволю.
Перед тем как заснуть, Андрей подумал: «Когда вырасту, у меня не будет так. Я не буду пить. Я буду сильным. Я буду всё держать под контролем». Он не знал тогда, что это обещание, данное самому себе в шесть лет, станет стержнем, на который наносится вся его жизнь. Стержнем, который согнет его, но не сломает.
Глава 2. Рынок. 1993 год
Десять лет. Возраст, когда в других городах мальчишки гоняют мяч во дворе, играют в казаки-разбойники и тайком курят за гаражами. Во Владивостоке начала девяностых десять лет – это возраст работника. Неофициального, конечно, какие документы, на работника, который знает цену рублю, времени и слову.
Рынок на Спортивной – место, которое сформировало Андрея больше, чем школа. Сначала он просто таскался за матерью. Она вставала в пять утра, чтобы занять место. Торговала китайским ширпотребом: куртки-«алиски», кроссовки-«двушки», болоньевые ветровки кислотных цветов. Мать не была «челноком» в чистом виде – она была перекупщицей, брала товар у тех, кто ездил в Китай, и продавала с наценкой в пять-десять процентов. Навара хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду, но не больше.
Андрей вставал вместе с ней. Он научился спать урывками, просыпаться от любого шороха, потому что в их коммуналке на Спортивной тишина была опасна. Тихо – значит, кто-то замышляет. Тихо – значит, сосед дядя Гриша, бывший зэк с нашивками на пальцах, задумал что-то недоброе.
– Держи, – мать протягивала ему мешок с образцами. – Будешь на прилавке. Я – в контейнер за новой партией.
Он кивал. Он знал, что делать. Нужно улыбаться. Улыбка – это самый дешевый товар, но он продает всё остальное. Улыбайся бабам, которые приходят поглазеть, но не купить. Улыбайся мужикам, которые норовят ущипнуть за щеку или, еще хуже, суют мятую купюру за «мальчика на побегушках». Улыбайся ментам, которые проходят по рядам, собирая дань. Улыбайся, но глаза держите открытыми. Смотри, кто берет товар, кто просто трогает, кто отвлекает внимание.
Он научился считать деньги быстрее, чем считать до ста. Он научился отличать фальшивую купюру от настоящей на ощупь, по шероховатости бумаги. Он научился видеть «наводчиков» – тех, кто приходит посмотреть расклад, чтобы потом вернуться с ребятами из бригады «за данью». Он научился договариваться. Слово «скидка» он произносил так, что покупатель чувствовал себя не просителем, а партнером, с которым делятся секретом.
– Тётя Зина, вы же свой человек, – говорил он, чуть наклонив голову, серьезно, по-взрослому. – Для вас цена другая. Но вы никому. Это наше с вами.
Тётя Зина таяла. Она покупала две куртки вместо одной, даже если нужна была одна. У неё дома потом лежали эти куртки, новые, с бирками, но в шкафу, на всякий случай. А Андрей клал выручку в карман, и там, под подкладкой, было тайное отделение, пришитое материнскими руками. Там лежали деньги, которые нельзя было отдавать никому. Ни рэкетирам, ни пьяному отцу, который иногда приходил на рынок и смотрел на прилавок масляными глазами.
Отец к тому времени уже не жил с ними. Спился окончательно. Мать выгнала его после того, как он проиграл в карты её золотые серьги – единственное наследство от ее матери. Теперь отец обретался где-то в районе Первой Речки, но иногда появлялся. Как тень. Он не бил, не требовал денег напрямую. Он просто стоял в отдалении и смотрел. Смотрел, как его десятилетний сын торгует тряпьем, как ловко орудует руками, как улыбается взрослым дяденькам в кожаных куртках, которые приходят «поговорить».