Лорд Дансени – Тень служанки (страница 42)
Больше ничего не сказал Гонсальво, но только удивленно ахал и охал, а Гульварес так и вовсе молчал, как в рот воды набрав, ведь причиной его мрачного настроения именно эти события и послужили. Но сеньора Башни, проходя мимо высокого окна, выглянула наружу и сразу поняла все про Мирандолу. И вскорости эти пятеро, следуя тремя разными путями, сошлись у двери, что выводила в сад. А сеньора Башни, глядя на хмурого как туча Гульвареса и сияющую Мирандолу, пока супруг ее срывающимся от изумления голосом вопрошал и восклицал, вспоминала грозу, что некогда надвигалась с моря на рассвете, а маленькие белые птахи с криками бегали по песку.
И тут вдруг Гонсальво обомлел: у него наконец-то открылись глаза на истинное положение дел, ясное как божий день, – на то, что давно уже стало понятно Гульваресу. Все вошли в дом, Гонсальво шел последним и молчал. История моя близится к завершению.
В комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов, все принялись строить планы на будущее – как это обычно происходит у людей, – ведь они слепо и доверчиво рассуждали про себя о темных путях судьбы, как если бы видели их своими глазами; и высказались бы вслух, да только герцог никому не давал и слова вставить – говорил только он, пылко, весело и поэтически. Нескоро удалось Гонсальво затронуть вопрос, давно уже наболевший, – вопрос о сундучке и о приданом Мирандолы.
– Что до приданого, – отмахнулся герцог, – дайте мне… – и начал городить какую-то чушь про локон ее волос, или ресницу, или веер.
– Тогда, Ваше Сиятельство, – промолвил Гонсальво, когда ему представилась наконец возможность подать голос, – примите хотя бы этот сундучок, который, будь фортуна благосклоннее к моему дому, давным-давно был бы доверху наполнен золотом, ибо он всегда предназначался для приданого моей дочери, хотя покамест, к несчастью, пуст, как вы можете убедиться своими глазами.
И взял он ключ, и открыл сундучок, который и в самом деле оказался пустым, в точности так, как и было сказано; и уже собирался обеими руками вручить сундук герцогу. Но Мирандола напомнила:
– Отец, этот сундучок обещан сеньору Гульваресу.
Гонсальво, уже склонившийся было в поклоне с сундучком в руках, резко выпрямился и удивленно воззрился на дочь. Но Мирандола ответила ему недрогнувшим взглядом из-под изогнутых черных ресниц, не произнеся больше ни слова. И спустя какое-то время, молча, дивясь самому себе, он вручил сундук Гульваресу, а тот взял его, даже не поблагодарив, – это в самый-то разгар куртуазного века! – засунул под мышку, вышел из комнаты и покинул дом. Сеньора Башни хотела было что-то сказать, но ее снова опередил герцог. Речи его скорее походили на слова тех песен, что в Золотом веке поют порою в юности, лунными ночами, под перезвон мандолины, нежели здравое и разумное ви`дение будущего. А пока говорил он, в голове Гонсальво роились мысли, да такие шустрые и беспорядочные, что ему срочно понадобился отец Хосе, который так хорошо умел утихомиривать сумбур в мыслях, и задумался сеньор Башни, под каким бы предлогом его призвать, ведь нужды в священнике пока еще не возникло. И тут Гонсальво вспомнил про сына, и про всю эту свою затею с золотом для приданого, и про то, что подобает и следует сообщить Рамону-Алонсо о помолвке сестры. Вот и он, достойный повод для письма! Гонсальво незаметно выскользнул из комнаты и велел Педро спешно сбегать за священником.
В надлежащий срок явился отец Хосе – кругленький, добродушный и безмятежный, и спокойствие его передалось и Гонсальво – так впитывают снег раскаленные пески. И поздоровались они, и потолковали немного, и отец Хосе утешил Гонсальво словами простыми и доходчивыми. И вот какое письмо было написано:
«Дражайший мой сын, произошло нечто настолько необыкновенное, что мне проще дивиться тому, нежели сообщить тебе правду и рассказать, как все вышло, если о таком вообще возможно рассказать, ну да это одно из тех чудес, пути коих неисповедимы и кои случаются нежданно-негаданно: отследить их первопричину не дано; искусству философии их не постичь; воистину, только и остается, что им дивиться. Герцог Тенистой Долины помолвлен с твоей сестрой и берет ее в жены. Что есть, то есть. Не спрашивай, как так случилось, я ведь не философ и не мне разгадывать причины событий; может статься, многие события даются нам только на удивление, и не иначе, и не имеют иной причины и иного смысла, кроме как нас изумить, как изумляюсь я этому событию от всей души. А поскольку дело обстоит так, как я сказал с помощью отца Хосе, чье перо сослужило мне ныне добрую службу, нет нам более нужды в том деле, которое обсуждали мы прежде. Посему возвращайся домой со всей поспешностью и не покидай нас более. Но из всех земных надобностей почитай наиглавнейшей вот какую: женись в должный срок (и да приблизят счастливый исход святые угодники, за него отвечающие) не иначе как на дочери какого-нибудь знатного дома; ибо герцог Тенистой Долины, как всему свету известно, задушевный друг самого короля: вместе охотятся они с соколами на соро`к и, пока весь город спит, выходят на поиски приключений, подобающих их юности. Потому не навлекай позора на столь достославное чело, породнившись через брак с домом, не столь взысканным честью во времена еще до прихода мавров. Твой любящий отец Гонсальво из Башни и Скалистого леса».
Продиктовав этакое длинное письмо и даже подписав его своей рукой, после стольких переживаний, сомнений и недоумений, Гонсальво рухнул на стул в такой растерянности, что уже не мог толком разобраться в своих собственных мыслях, и даже отец Хосе не сумел разъяснить их сеньору Башни. Но вот среди сумбура и хаоса вдруг явилась Гонсальво одна простая, ясная и понятная мысль – подумал он о трех своих славных лужках. Гонсальво встал и, хотя отец Хосе готов был помочь ему советом, молча вышел из дома, никого с собою не позвав. И вскорости он уже шагал по незабвенным травам, сбрызнутым вечерней росой.
Отец Хосе остался сидеть, сложив руки: он приводил в порядок собственные мысли. А на Гонсальво, что снова обходил дозором свои луга под косыми лучами солнца, снизошло спокойствие – и спокойствие это брало начало в почве под его ногами, и в вечерней прохладе, и в переливчатом мерцании травы – и в тишине догорающего дня; такое спокойствие изливается из воспоминаний о других вечерах, некогда озарявших здешние луга. Вдалеке виднелась фигура Гульвареса: наклонившись к шее коня, он скакал прочь, а за ним – двое оруженосцев. Сеньор Башни обернулся крикнуть ему что-нибудь на прощанье и уже набрал в грудь побольше воздуха – но в последний момент оборотился к цветам среди трав, обласканных заходящим солнцем.
Глава XXX
Конец золотого века
Рамон-Алонсо дочитал отцовское письмо до конца – и в грезы его ворвался страх. Долго стоял он так, размышляя про себя. Напротив него неуютно перетаптывался Педро, вглядываясь в его лицо; а рядом с юношей замерла Анемона и молча читала его мысли; оба распознали тревогу, что накатила черным облаком и внезапно омрачила грядущие годы. В смятенных мыслях Рамона-Алонсо беспомощно метались туда-сюда две фразы: «дочь какого-нибудь знатного дома» и «дом, взысканный честью во времена еще до прихода мавров». Что же ему делать? Неужто эти две фразы иссушат его счастье? Однако где же найти спасение? Даже сама надежда словно ослепла.
– Что случилось? – спросила Анемона, пока стоял он там недвижно и немо.
– Это от отца, – объяснил он.
И поняла девушка, что отец Рамона-Алонсо никогда ее не примет, однако промолчала.
– Педро, – промолвил юноша, немного подумав, – дальше я пойду один. Береги мою госпожу.
Рамон-Алонсо повернулся к Анемоне, чтобы извиниться и объяснить, почему он вынужден ненадолго оставить ее в лесу; но девушка все предоставила ему и в объяснениях не нуждалась.
Вместе прошли они еще немного, а Педро держался позади. И вот Анемона с Рамоном-Алонсо расстались словно бы на многие годы, хотя до Башни оставалось всего-то несколько сотен шагов, и Рамон-Алонсо клятвенно пообещал вернуться к Анемоне задолго до наступления вечера. И оставил он девушку, и дошел до опушки леса – там начиналась каменистая пустошь, которая тянулась до самого сада; а Педро заверил Анемону, что молодой господин вскорости возвратится и что он всегда безукоснительно держит слово. Но у нее тяжело было на душе из-за мрачных вестей, обеспокоивших Рамона-Алонсо: хотя она не знала, о чем именно говорилось в письме, но чувствовала недоброе, как в знойный летний день мы ощущаем приближение грозы еще до того, как увидим тучу.
Дойдя до лесной опушки, Рамон-Алонсо спрятался за стволом старого дуба, хорошо ему знакомого, а затем посмотрел в сторону сада.
Вскоре увидел он, как сестра с герцогом Тенистой Долины прогуливаются вдвоем по достопамятным садовым тропам. Они шли в его сторону; юноша ясно различал Мирандолу – она была разодета нарядно, как никогда прежде, а лицо ее преобразилось до неузнаваемости. Но вот молодые люди снова повернули обратно. Когда они приблизились в следующий раз, Рамон-Алонсо внимательно наблюдал за сестрой, чтобы улучить момент и, не привлекая внимания герцога, дать ей знать, что он тут, рядом. Долгое время видел он только этот новый ее облик, умножающий чары ее красоты; герцог редко оглядывался на лес, и, если бы она посмотрела в нужную сторону хоть на миг, Рамон-Алонсо подал бы ей знак; но нет, не поймал он ни одного ее взгляда из-под ресниц, и юная чета снова ушла в дальнюю часть сада.