Лорд Дансени – Тень служанки (страница 43)

Герцог беседовал с Мирандолой, наклонившись к ней совсем близко; и вдруг девушка вскинула голову и посмотрела куда-то вдаль, за пределы ограды, и взор ее устремился к лесу, где прятался Рамон-Алонсо. Он внезапно замахал ей платком из-за дуплистого старого ствола, подле которого они с сестрой играли встарь. Мирандола заметила сигнал и сей же миг поспешила к брату, но и герцог не отставал от нее ни на шаг. При виде его высокой, стройной фигуры, облаченной в черный бархат и с небесно-голубым пером в шляпе, юноша снова и снова подавал сестре знак подойти одной, но она словно не понимала; так, вдвоем, молодые люди дошли до конца сада и пересекли каменистую, поросшую вереском пустошь. Рамон-Алонсо ждал у старого дуплистого дуба. Он снял шляпу перед герцогом, а затем выпалил то, что пытался объяснить знаками:

– Мирандола, мне нужно сказать тебе кое-что наедине.

– У меня нет от него секретов, – отвечала девушка.

Рамон-Алонсо почувствовал, что его мнение ни во что не ставят; то, что Мирандола, его родная сестра, не верит, будто у него есть веские основания для подобной просьбы, больно задело юношу. Когда же она даже не подумала отойти с ним в сторону, Рамон-Алонсо в сердцах пересказал ей отцовское письмо дословно, не стесняясь присутствием герцога и разобиженно вознамерившись показать, как он был прав, прося выслушать его наедине. А затем сокрушенно поведал сестре, что помолвлен с девушкой, которую спас от чародея, и девушка эта милее первоцветов, что расцветают ясным мартовским утром в Испании.

Услышав это, герцог не сдержал улыбки.

– И она не знатного рода, так? – молвил он.

– В том-то и беда, – вздохнул Рамон-Алонсо.

– Где же она? – спросила Мирандола тихим, ласковым голосом, сами интонации которого словно бы знали братнее сердце так же хорошо, как эхо колокольного звона знает колокольню.

– Там, в лесу, – признался он.

Мирандола подняла глаза на герцога.

– Пойдемте же на нее посмотрим, – промолвил он.

Рамон-Алонсо развернулся и пошел вперед, указывая путь, а обрученные шли следом. Юноша шагал широким шагом, не оборачиваясь, как будто остался в лесу один на один со своими страданиями, глубоко разочарованный тем, что не смог поговорить с Мирандолой с глазу на глаз, ибо он возлагал большие надежды на сестрину мудрость, – ему бы только потолковать с ней наедине, как он частенько делал в детстве, улаживая неприятности более мелкие! Он шел, невесело понурившись; хотя в какой-то момент ему почудилось, что позади раздался тихий смех.

Рамон-Алонсо дошел до того места, где ждали Анемона и Педро, и по-прежнему молча указал на девушку рукою – туда, где стояла она, улыбаясь, прелестная, подобно цветку, что открывает лепестки поутру в росах ранней весны, – в точности такая, как юноша описывал. Герцог снял шляпу и поклонился, а Мирандола подошла к Анемоне и расцеловала ее.

– А я должен жениться на девушке знатного рода, – горько произнес Рамон-Алонсо.

В первое мгновение – одно из тех кратких мгновений, которые Судьба зачастую использует, чтобы довести до совершенства событие, которое определит весь ход последующих лет, – никто не произнес ни слова. А затем Анемона медленно повернулась в сторону Арагоны и своих односельчан, которые ее отвергли.

– Погодите, – воскликнул герцог. – Я напишу Всесправедливейшему государю. Благослови его Господь, он нам поможет!

Никто не знал до тех пор, пока письмо не было написано, о чем именно герцог собирается попросить и что именно Всесправедливейший и Достославный монарх содеет; однако ж неожиданным образом всё вроде бы разрешилось.

Так что Мирандола, и герцог, и Рамон-Алонсо отправились обратно в Башню. Но не Анемона; ведь Рамон-Алонсо пока еще не знал, что сказать про нее отцу, хотя герцог вновь зажег в нем надежду, и засияла она, высвечивая вереницу грядущих лет. И тут в голове юноши молнией сверкнула мысль – и ничего лучше не придумал бы он в ходе долгих раздумий! – он вспомнил об отце Хосе и велел Педро отвести девушку под кров достойного священника. Так Педро и поступил; и там до поры поселили девушку и обходились с нею как с почетной гостьей, и, если бы память ее сохранила больше, нежели смутные намеки о темных веках, проведенных в зловещем лесном доме, отец Хосе изрядно удивился бы, – впрочем, он и без того был близок к тому; а ведь он так хорошо знал природу человека и прискорбную его повесть, что удивляться разучился давным-давно, с тех пор, как был еще приходским викарием и весь мир казался ему внове. А в Башне, пока родители приветствовали Рамона-Алонсо и выслушивали невразумительные обрывки его истории, основное содержание которой ему до поры следовало скрывать, герцог Тенистой Долины своей собственной рукою – что далось ему непросто и стоило преизрядных усилий, – написал письмо Победоносному королю. В нем весело сообщил он своему задушевному другу радостные вести о своем новообретенном счастье, добавил смиренную просьбу касательно Анемоны и завершил письмо очередными заверениями в неизменной преданности своего дома достославному королевскому роду. А между тем вернулись лучники со своей жалкой добычей: ведь герцог отправил их пострелять кроликов. Одному из лучников герцог тотчас же вручил письмо и наказал безотлагательно доставить его блистательному адресату. Лучник поспешил в путь, как было велено, и шел, не отдыхая, весь остаток дня и почти всю ночь, так что на рассвете увидел, как золотятся в лучах солнца шпили дворца – гордости и радости Золотого века. Там высочайший король, сей Победоносный монарх, восседал на троне из дерева, золота и бархата; свет только что внесли, и двое прислужников застыли у трона с затейливыми факелами в руках, чтобы король видел, что делает, ежели затеет что-то новое; но королю нечего было делать, кроме как размышлять над прежними заботами, ибо владения его были весьма обширны. И тут в зал вошел наш лучник.

Его величество прочел письмо и немало возрадовался. И вскочил он с трона, и распорядился, чтобы тотчас же начались приготовления. Приготовления к чему, спросите вы? Представьте себе, к отъезду, ибо король вознамерился почтить свадьбу герцога и Мирандолы своим присутствием. Но и в разгар ликования, и торжественных приготовлений, и тяжких наследных забот король не позабыл о прошении своего друга и о смиренной Анемоне. Так что снова отдал он распоряжение, требуя принести перо. И принесли ему перо на ало-желтой подушечке, ибо таковы гербовые цвета Испании. Победоносный монарх взялся за перо и своей собственной рукою вывел на пергаменте безвестное имя Анемоны – от первой и до последней буквы. В великолепном зале, красе и гордости Золотого века, начертал он пространный указ, прощающий Анемоне ее низкое происхождение, и подписал прощение своим именем, и запечатал его большой государственной печатью Испании. Указ этот отнесли на ало-золотой подушке к архиепископу, что состоял при короле и неусыпно заботился о его духовных нуждах. И воздел архиепископ руки, и благословил указ.

Лучник доставил указ обратно к герцогу, а тот вручил его Рамону-Алонсо. Отныне и впредь упоминание о низком происхождении Анемоны считалось государственной изменой; историкам не дозволено на него ссылаться и по сей день: королевский указ отменил его, даровав Анемоне славную родословную. И в своем верноподданическом стремлении ни в коем случае не назвать былой род занятий Анемоны испанцы вообще перестали использовать само слово «поломойка», чтобы не произнести его по нечаянности там, где это было бы сочтено государственной изменой. Даже теперь они говорят «метельщица», «женщина-с-ведром», «сокрушительница фаянса», «повелительница швабры», «труженица ведра и тряпки», «блюстительница полов» – но только не «поломойка»; разве что мимолетный, ненадежный дух, занесенный южным ветром из Испании через Пиренеи, ввел меня в заблуждение.

Что же остается рассказать о судьбах Рамона-Алонсо и родственного ему дома герцога Тенистой Долины? О свадьбе Мирандолы повествуется в добрых старых книгах – словами настолько ритмичными, что они словно бы танцуют сквозь века радостной поступью, с церемонной веселостью, кои достойны этой счастливейшей темы. Им я и предоставлю увековечить сие событие в хрониках. В одном только Лондоне везучий прохожий, шагая на север по Чаринг-Кросс-роуд и удачно свернув несколько раз, обнаружит в «Антиквариуме» в конце Олд-Зембла-стрит достаточно литературы на эту тему. Там, если только старичок-смотритель не слишком глубоко погрузился в сны о былом блеске очарованных дней, как оно случается порою долгими темными субботами, он найдет нужные посетителю книги. Ибо на тамошних полках дремлют в помягчевших кожаных переплетах и посмеиваются во сне, грезя о Золотом веке, такие фолианты, как «Благословенные празднества», «Пышное угасание Золотого века», «Закат рыцарства» и «Великие времена вежества». Во всех этих книгах рассказывается о свадьбе герцога и Мирандолы, и событие сие освещено с подобающей чинностью и в великолепных красках, кои наш век считает слишком претенциозными для дел человеческих. Я уж не упоминаю о тех книгах, что хранятся в Мадриде, а тако же и о тех, что разносчики, верно, по сей день продают по деревням и селам, затерянным в долинах Испании. Довольно и того, что нет такой повести о Золотом веке, в которой не воздавалось бы должное этому счастливому дню. О свадьбе Рамона-Алонсо и Анемоны мудрые старинные книги рассказывают куда короче, ибо священный обряд совершал не епископ, да и сам король уже вернулся к бремени государственных дел. Однако ж поженились они ничуть не хуже: добрый отец Хосе обвенчал их своими руками – и одарил благословением из своего богатого запаса, накопленного к старости лет. Теперь Анемона, отринув бессчетные годы магии, старела так же, как стареем мы все, медленно, на смертный лад. И все эти золотые книги сходятся в одном старомодном преувеличении и отмечают, иногда даже подкрепляя сей факт затейливой торжественной клятвой, что Анемона с Рамоном-Алонсо жили долго и счастливо до самой смерти.