Лорд Дансени – Тень служанки (страница 41)

Но Гульварес по-прежнему угрюмо молчал – мрачные мысли одолевали его с недавних пор.

На лестнице послышались шаги герцога; за ним тяжело топали четверо лучников. Мирандола подняла взгляд.

– Ваш конь ждет на дороге в самом конце тропы, – промолвила девушка. – Я провожу вас.

– А разве не у дверей? – удивился герцог.

– Сдается мне, отец велел подать коня к концу тропинки, – ответила Мирандола.

Причину она не объяснила: причины-то никакой не было. Увы, план Гонсальво оказался не без изъяна. Девушка с тревогой вгляделась в лицо гостя. Но тот просиял радостной улыбкой.

– Так пойдемте прогуляемся по тропе, – согласился он.

Воистину великое зло причинили ему в этом доме, но герцогу было приятно думать – и он измышлял множество доводов, дабы убедить себя, – что Мирандола тут ни при чем. А от этой мысли он пришел к уверенности, что на самом-то деле она вообще чужда этому дому – она не иначе как сродни эльфам и является сюда из лесу или, может, фея, заглянувшая ненадолго, чтобы оживить здешние ненавистные комнаты, так же, как луч солнца на краткий миг проникает в темницу. В сущности, трудно сказать, о чем думал герцог, ибо в мыслях его царил хаос. Конечно же, во всех своих рассуждениях он был несправедлив, ибо Мирандола стала для него единственным лучом света во тьме негостеприимного дома. Между тем как… ну да неважно: все это дела минувшие.

Они пошли по тропе. Тропа пролегала через сад, затем уводила на пустошь, от вереска и камней сворачивала к лесу, ныряла под деревья и спустя какое-то время выходила на проезжий тракт. Этим путем ходили Педро и молочницы, ведь так они попадали в Башню через дверцу черного хода, а вот проезжий тракт пролегал мимо главных ворот.

Герцог шел медленно, погрузившись в размышления, и молчал. Он так долго предвкушал этот день – когда окончательно поправится и сможет уехать, и окунется в солнечный свет, и вновь услышит птиц, и ускачет прочь, и никогда больше не переступит порога этого дома! Но вот вам, пожалуйста, и солнечный свет, и птицы, Башня осталась позади, конь ждет неподалеку – но ожидаемой радости он не испытывал. Наконец-то он вырвался из этих треклятых стен – и был глубоко несчастен от новообретенной свободы. Никогда не размышлял он так много и так сумбурно, ведь мысли его вступали в противоречие друг с другом; а глаза Мирандолы так и вовсе не давали ему сосредоточиться. Эти глаза сияли счастьем: им словно бы дела не было до его бед. А в чем беда-то? Что-то было глубоко не так с ясным утром, чего так просто не исправишь; а будущее представлялось унылым и безрадостным – все эти многие, многие, о, сколь многие годы. Воистину, в мыслях герцога царил хаос.

– Вы рады, что уезжаете от нас? – спросила Мирандола, пока шли они среди вереска.

– Да, – отвечал герцог, – мне так жаль.

Занятно, что ответ этот поверг в недоумение скорее самого же герцога, нежели Мирандолу. Девушка ничего более не сказала, а вот благородный идальго все раздумывал над своими собственными словами. Он сказал, что ему очень жаль. Да, чистая правда: так и есть. Проклятый дом, что и говорить, но каким-то непостижимым образом на него отзываются струны души. Вздыхая, герцог медленно брел дальше рядом с Мирандолой, а четверо лучников держались немного позади. Но вот уже и лес. В герцогской голове мыслей поубавилось – остались только те, что попроще.

– Сеньорита, – промолвил он, – вы рады, что я уезжаю?

– Да, – отвечала она, – мне так жаль.

Она повторила его же собственные сбивчивые слова! Что она имела в виду?

Герцог обернулся к своим четырем лучникам: те застыли в ожидании приказа.

– Идите постреляйте кроликов, – велел он.

И сей же миг старшие лучники исчезли в лесу; герцог остался с Мирандолой наедине. Оба молчали. Он не находил слов, чтобы объяснить этой ослепительно-прекрасной эльфийской деве, что у него на сердце. Герцог правил бескрайними дремучими чащами: в ведении его было множество важных дел, которые он рассматривал, и взвешивал, и решал, отдавая бессчетные распоряжения; мужчины и женщины восхищались мудростью его слов; но что до милых ему оленят, которые бесшумно проносятся через поляны, что до ширококрылых цапель, которые в вечернем воздухе наклонно летят к земле, что до лис, и орлов, и косуль – их языка герцог не знал. А сейчас он чувствовал себя примерно так же, как в те мгновения, когда порою в одиночестве наблюдал, затаившись у прогалины, за лесной живностью: дикие обитатели чащ скользили мимо в тишине, что словно бы принадлежала только им одним; герцог восхищался их изящными очертаниями и пугливыми повадками и сердцем тянулся к ним; но между ними пролегла пропасть, через которую не докричаться. Вот так же герцог ощущал себя сейчас, глядя на Мирандолу и опасаясь, что никакие речи не способны выразить того, о чем ему хотелось бы поведать. Он остановился и долго глядел на девушку, но слова не шли с языка. До тракта и до того места, где ожидал герцогский конь, было уже рукой подать, и молодой идальго испугался, что они с Мирандолой вот-вот расстанутся, так ничего и не сказав. Но его гордый взгляд уже сказал все, что нужно; задорные искорки в глазах Мирандолы погасли под его пристальным взором, лицо девушки посерьезнело, и беспечная веселость вернулась к ней не раньше, чем герцог заговорил, а она наконец-то услышала простые, старые как мир слова:

– Вы пойдете за меня, Мирандола?

И в глазах ее снова заплясали смешливые искорки.

– Я сговорена за сеньора Гульвареса, – промолвила девушка.

– За Гульвареса! – воскликнул герцог.

– Да, так распорядился мой отец, – объяснила Мирандола.

– Я прикажу повесить Гульвареса! – заявил герцог.

– А я думала, он вам друг, – молвила девушка.

– Друг, как же, – буркнул герцог. – Вздернуть негодяя, и вся недолга!

Одну, последнюю любезность оказала она Гульваресу, с которым до сих пор обходилась не слишком-то любезно; ибо, убедившись, что герцог в самом деле настроен повесить беднягу, и настроен серьезно, Мирандола упросила его отбросить эту мысль и отказывалась отвечать на его вопрос до тех пор, пока герцог не пообещал, что Гульварес останется неповешенным. Только тогда Мирандола сказала «да».

В уединенной части сада Гонсальво с Гульваресом вышли из-за кустов, за которыми прятались, пока мимо проходил герцог. Гонсальво шагал легкой, пружинистой походкой человека, с плеч которого упало тяжкое бремя, а Гульварес брел, угрюмо понурив голову: он все больше помалкивал, а если и отвечал спутнику, то крайне неохотно; так шли они по тропе через сад.

– Он нас не заметил, – весело сказал Гонсальво.

– Угу, – откликнулся Гульварес.

Под их ногами похрустывали мелкие ракушки; Гонсальво ждал более развернутого ответа.

– Уехал наконец! – сказал Гонсальво.

На сей раз Гульварес ничего не ответил; только ракушки похрустывали в тишине.

Гонсальво казалось, что весь мир вокруг так же светел и прекрасен, как светло и прекрасно у него на душе, но, заметив, что Гульварес его радости не разделяет, он заговорил с ним о трех славных лужках, хоть и вздохнул при этом украдкой. Но даже это не развеяло мрачного настроя Гульвареса.

– Красивые они, правда? – не отступался Гонсальво.

– Да, да, – нетерпеливо бросил Гульварес и снова погрузился в необъяснимое молчание.

Гонсальво подивился про себя – и тут вдруг задумался: «А Педро-то где же?»

Педро держал наготове герцогского коня чуть дальше по дороге: почему он до сих пор не вернулся? Или он прохлаждается в лесочке, ворон считает, когда в конюшне работы невпроворот? Сеньор Башни досадливо заозирался, но бездельника так и не высмотрел.

Герцог, конечно же, давным-давно вышел на дорогу, сел на коня и уехал: Педро полагалось вернуться тотчас же, нигде не задерживаясь. «Кто не работает, тому не платят», – подумал сеньор. И в гневе своем долго честил про себя Педро-садовника на чем свет стоит.

А потом вдруг подумал: «А Мирандола-то куда запропастилась?»

– Странное дело, – сказал он Гульваресу, – вот и Мирандола что-то не возвращается.

Мрачный Гульварес смерил сеньора Башни взглядом, в котором явственно сквозило презрение.

– Угу, – буркнул он.

– Странное дело, – повторил Гонсальво.

В душе его медленно нарастало беспокойство; теперь молчали уже оба.

– Сюда, – позвал Гонсальво, выходя сквозь брешь в изгороди к пригорку посреди поля сразу за садом, откуда хорошо просматривалась дорога. Гульварес угрюмо последовал за ним.

Так вот же он – герцогский конь, а рядом ждет Педро, ничему ровным счетом не удивляясь, как видно по его позе, – просто держит коня под уздцы и ждет, как ждут цветы и овощи!

– Они все еще там, – сказал Гонсальво; Гульварес хмыкнул.

Рассматривать тут было нечего – эка невидаль, терпеливый слуга держал в поводу довольно-таки терпеливого коня! Вскоре Гонсальво отвернулся и вместе с Гульваресом медленно побрел обратно в сад. И снова ступили они на тропу, усыпанную мелкими ракушками.

И тут – в сверкающем ореоле чудесных надежд и фантазий, ведóмые тем вдохновением, что тревожит холмы по весне, – из лесу рука об руку вышли Мирандола и герцог Тенистой Долины. В их лицах полыхало лето.

– Да он возвращается! – воскликнул Гонсальво.

Гульварес кивнул.

– Он идет обратно! – недоумевал Гонсальво.

А Мирандола и герцог Тенистой Долины шли себе и шли, словно уже пересекли границу земли, над которой вставало утро, и уходили дальше и дальше в его золотое сияние, все ярче подсвечивающее их лица, – и оставляли позади холодные, сиротливые земли, чарами не затронутые.