Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 9)

Возвращаясь к письму: дробь в конверте, конечно же, была, и я сразу же написал об этом отцу, но с того дня всякая переписка прекратилась. Больше никаких писем я от отца не получал.

Глава VIII

Что до содержания отцовского письма, в первый момент меня больше всего порадовала фраза «хозяйство на тебе». Выходит, я вправе нанять загонщиков! Никак иначе я в заведенный дворецким порядок не вмешивался, – Брофи старался как мог! – но я сей же миг отправился к нему и попросил его позволить Мерфи отрядить для меня нужное количество людей. Он сумел выделить мне только семерых или восьмерых – по правде сказать, больше у нас и не было. И вот послали за молодым Финном, и вскоре тот уже разгуливал по усадьбе, громко выкликая загонщиков по именам. А я впервые задумался о том, что не приходило мне в голову раньше: молодой Финн – что за странное описание! Он был высок, весь в морщинах, а его длинная борода, что на моей памяти когда-то была желтоватого оттенка по краю, теперь совсем побелела. Когда мой отец, по обыкновению своему, называл его молодым Финном, мне и в голову не приходило оспаривать это прозвище – наверняка его придумали, чтобы отличать нашего работника от какого-то другого, незнакомого мне Финна, но теперь я впервые задумался об уместности эпитета, хотя по-прежнему называл Финна молодым.

Так вот, молодой Финн походил по имению, крича во все горло, и вскорости набрал семь человек. Утро еще только начиналось, когда Мерфи выстроил их всех в линию вдоль опушки длинного узкого леска, закрывающего стену, которая отгораживала нас от дороги – стена была слишком высока, чтобы через нее перелезть, но время создало опору между рядами камней, сперва для мха, потом для ноги человеческой, а пальцы довершили остальное, так что тут и там тропинки уводили от стены в лес; никто не знал, кто их проложил; вероятно, те чужаки, которые искали отца, по одной из этих тропинок и пришли. Там кустилась ежевика, с каждым годом она расползалась все дальше у корней старых буков; кое-где попадались самшит и заросли бирючины. Загонщики цепью прочесывали лес, крича: «Эге-гей, птах! Эге-гей, птах!» Но снег настолько прибил к земле обычные укрытия вальдшнепов, что в этом лесочке мы не добыли ни одного.

– Они, видать, все в ельнике, – заявил Мерфи.

Так что мы все отправились туда, под сень более глухих лесов в дальнем конце имения: прямо перед ними раскинулось что-то вроде ухоженного парка, а позади высились дикие холмы. В лесах были проложены широкие просеки для охоты, и я занял место на пересечении двух таких просек. Стоя там и поджидая вальдшнепа, я вдруг задумался об отцовском письме. Я отлично понял его намек на книги и картины в библиотеке. Ясное дело, он собирался рассказать мне, как только убедится, что его письма не попадают в чужие руки, о потайном выходе из библиотеки, который открылся где-то у меня за спиной, пока я рассматривал голландское полотно. На тот момент мне лучше было бы о нем не знать, но кто ведает, что готовит нам будущее? А теперь отец хотел рассказать мне об этом тайном пути к спасению, который в один прекрасный день, чего доброго, понадобится снова. Одного я не понимал, читая отцовское письмо в первый раз: с какой стати отец вздумал объяснять мне, что дробь номер восемь используется для бекасов? Тогда я подосадовал; теперь меня это озадачило. Обычно это я рассказывал ему, какая дробь подходит для какой птицы, ведь охота была главным событием рождественских каникул и я не мог не вывалить на отца всех подробностей; в ту пору все было мне внове, я только жить начинал. Но зачем отец тратил чернила на то, чтобы рассказать мне, какой дробью я стрелял по бекасам? А размышляя об этом, я отметил в письме и другие странности. С какой стати отец был так уж уверен, что я вскрою письмо над скатертью в столовой? На самом-то деле этого не случилось. Не то чтобы это имело значение: ведь сложенный вдвое лист бумаги был загнут по обоим краям на четверть дюйма, а открытым концом повернут ко мне, так что дробь не могла так уж легко выпасть наружу. Тогда как же те люди, которые, по его мнению, могли распечатать письмо и просыпать дробь? У них-то она с какой стати просыплется? Или мой отец думал, что злоумышленники вскроют письмо второпях, не над ровной поверхностью; в то время как передо мною будет застеленный скатертью стол, по которому дробь и раскатится, если выпадет? Допустим, что и так. Но в любом случае по конверту было непохоже, что его вскрывали, и с мальчишеской самонадеянностью я смотрел чуть свысока на эти фантазии взрослого, слишком заумные, чтобы оказаться правдой. В голову мне пришла еще одна мысль насчет этой дроби, но тут рядом со мной поднялся вальдшнеп, и я разом о ней позабыл – и вспомнил только потом. Я не сразу заметил вальдшнепа; ну да коли промазал по вальдшнепу, оправдание найдется всегда – если, конечно, то, что не увидел птицу вовремя, можно посчитать оправданием; скорее, это отягчающее обстоятельство. Как бы то ни было, я промазал. Взлетели еще несколько вальдшнепов, я снова промахнулся и уже решил было, что утро не задалось. И однако ж каждый вальдшнеп, по которому я промахивался, преподавал мне ценный урок, и умению одерживать верх над этой непростой птицей, которым я впоследствии овладел наравне с большинством ирландских джентльменов, я учился как раз тогда. Снег был мне в помощь. Я видел по следам на снегу от моего выстрела, насколько далеко дробь прошла позади цели. Тут-то я и понял, в чем фокус: надо просто брать большое упреждение для этой вроде бы медленно работающей крыльями птицы; вот тогда я начал попадать в цель, кроме как когда вальдшнеп летел от меня по прямой и, неожиданно вильнув, уходил из прицела, едва я нажимал на курок, или когда приходилось стрелять «в штык» по налетающей птице: это самое трудное.

Голоса загонщиков зазвучали совсем рядом; теперь вальдшнепы, что скользят в воздухе так же неслышно, как порхает в ночи сон, поднимали шум – их выпугивали совсем близко, а вальдшнеп набирает плавную, уверенную скорость за счет того, что быстро-быстро бьет крыльями на подъеме, и трепыханье это слышно ярдов на пятьдесят. Один налетел прямо на меня – как я говорил, стрелять пришлось уже почти над собой; и я промазал из обоих стволов. Из правого ствола я промазал, потому что выцеливал прямо в тушку, и если б птица в самом деле летела прямо на меня, я бы попал, да только вальдшнеп никогда не летит строго по прямой; для начала он поднялся над землей выше уровня моих глаз, а снижаться и не думал, стало быть, мой выстрел из правого ствола слегка запоздал: дробь прошла позади птицы. Тут вальдшнеп заметил меня, и взмыл вверх суматошной ракетой, и умчался прочь над верхушками деревьев – я даже толком прицелиться в него не успел из левого ствола. Двух-трех я сбил, и Мерфи охотно показал мне, где у вальдшнепа располагаются «живописные» перья[13] – тогда для меня это был ценный трофей! Сколько денег и труда тратим мы во взрослой жизни, чтобы заполучить то, что для нас по-настоящему дорого! А по пути теряем так много… Доставит ли мне бриллиант сейчас столько же радости, сколько «живописное» перо вальдшнепа в ту пору? Очень сомневаюсь. А между тем есть люди, которые учат юнцов предвкушать ценности более весомые, сокрытые в туманах будущего, и презирать те сокровища, что рассыпаны повсюду вокруг них. Как там было в басне про собаку с костью в зубах, которая увидела в воде отражение кости поаппетитнее? И применима ли эта басня в нашем случае? Пожалуй, что и нет.

Но в ту пору я был далек от подобных мыслей, что не дают мне покоя сегодня. Я прошел дальше и занял место в конце следующего участка, исполненный нетерпеливого предвкушения – похвала Мерфи здорово меня подбодрила. В этой части леса ураган когда-то переломал все деревья, и ее заново засадили елями. Елки с тех пор подросли – ровно настолько, чтобы послужить теперь укрытием для вальдшнепов; на их зеленых ярусах лежал снег, словно на многоступенчатых островерхих башнях пагод. Стоя там, я снова принялся размышлять об отцовском письме. Если отец рассчитывал, что дробь выпадет, как только конверт вскроют, зачем тогда он так аккуратно загнул внутрь края сложенного вдвое листа? В памяти снова всплыла та мысль, додумать которую помешал вальдшнеп: а что сделает злоумышленник, перехвативший письмо, если дробинка выпала и потерялась, а в письме между тем черным по белому написано, что она должна быть внутри? Я прокручивал в голове все эти мысли, но скорее машинально – с куда большим воодушевлением я ждал и высматривал вальдшнепов, которых наобещал мне Мерфи: мол, в ельнике их полным-полно. И Мерфи не солгал! Поначалу не было ни одного; потом один вспорхнул между двух заснеженных деревьев, и я промазал. Но он показал мне, куда смотреть, ведь, как это часто случается с любыми птицами, другие полетели вдоль той же линии, что и первый: в этой густой поросли молодых елочек образовалось нечто вроде белой лощинки, из которой вальдшнепы и появлялись – один за другим выныривали на открытое пространство между все теми же двумя деревьями. Я подбил одного, потом второго. В этом укромном закутке все они, по всей видимости, и прятались – под плотными, негнущимися лапами ели, которые снег не смог придавить к земле. Бить из обоих стволов у меня не получалось, но к тому времени, как подоспели загонщики, протяжно выкликая: «Эге-гей, птах!», я подстрелил уже с десяток. Прошло еще несколько лет, прежде чем мне удалось побить собственный рекорд; по сей день помню, с каким удовольствием я ответил Мерфи, когда тот спросил: