Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 11)

– Промазал, – сказал я Марлину; слова как таковые были излишни, но я, наверное, в голос вложил куда больше, ведь Марлин тут же поспешил меня утешить:

– Знамо дело, в чирка поди попади, когда он вот этак «свечкой» вверх уходит.

И я спросил, а как подбить чирка.

– Да знамо дело, я их для вас как-нибудь выпугну, чтоб налетали «в штык», уж тогда не промахнетесь, – пообещал он.

И Марлин принялся рассказывать мне о заводях на болоте, куда слетаются чирки, и о камышах, в которых я схоронюсь, пока он обойдет кругом и пугнет десятка четыре-пять прямо на меня; и стало понятно, что будущее с лихвой вознаградит меня за сегодняшнее разочарование.

А пока Марлин рассказывал мне обо всем об этом, случилось одно событие, пусть обыденное и маловажное (если вообще понимать, что важно, а что нет), которое живо в моей памяти по сей день: эта искорка света озаряет для меня прошлое даже в суете городов. Синий блик ярче летней выси, осколок нетускнеющей лазури, что могла бы упасть с индийского небосвода, пронесся над рекой, строго посередине, закладывая виражи, повторяющие каждый изгиб берегов: прочерк нездешней синевы разделил речушку строго на две равные половины – это пролетел зимородок.

Я онемел от изумления.

– Одна только эта птаха и летает взад и вперед, туда и обратно, – объяснил Марлин. И я понял, что он опять говорит про Тир-нан-Ог.

– Там он, наверное, чудо как красиво смотрится, – предположил я.

– Вот уж нет, – покачал головой Марлин. – Над той водой и под теми небесами, порхая над вечно юными королевами, разодетыми в шелка, которые затмевают любую восточную ткань – а глаза-то королев сияют еще поярче шелков! – наш зимородок кажется совсем невзрачным.

– Неужто? – пробормотал я.

– А то как же, – подтвердил Марлин.

И он рассказал мне, что ласточки тоже летают в Тир-нан-Ог. Но только раз в год; один лишь зимородок летает туда-сюда, и еще, может, сова.

Мы прошли еще немного вдоль извилистой речушки, которая несла мягкую болотную воду неведомо куда. Чирка я не добыл, а бекасы все улетели – возможно, тем самым путем, который до моего прихода высматривал Марлин, – за болото, навстречу солнечному свету и оттуда к морю; я имею в виду путь, открытый птицам и думам таких людей, как Марлин, тропу сквозь воздушные пределы и сны, ведь никакой иной тропы по болоту не проложено, и каждый шаг опасен, повсюду жухлый вереск и яркие мхи, первый – надежен, вторые – смертоносны. И снова, шагая обратно к хижине – казалось, хижина эта, почти невидимая под снежной пеленой, нам просто-напросто снится, – я видел: Марлин устремляет взгляд к той дальней части болота, где оно не ограждено холмами, и соприкасается только с небом, и явственно уходит все дальше – и нет ему ни конца, ни края. Марлин неотрывно смотрел туда – так пленный орел в клетке смотрит на горы – как будто дом его был далеко и не здесь. И снова встревожил меня этот его взгляд.

– Ты в порядке, Марлин? – спросил я.

– Да, вполне, – отвечал Марлин, и глаза его опять заулыбались нашим полям и изгородям.

Мы вошли в хижину под соломенной кровлей, во все углубления и выемки которой плотно набился снег; мать Марлина молча глядела на меня. Как студент смотрит на книгу, может статься, не слишком знакомую, так и она в эти минуты молчания словно бы внимательно изучала мою жизнь; не те несколько лет, которые уже минули, но те, что мне еще только предстояли. И хотя доказательств я привести не могу, я словно бы читал это в ее лице так же легко, как она, вероятно, читала летопись грядущих лет в моем.

– Ма, мы тут вниз по реке прошлись, – сообщил Марлин.

– О да, река, – откликнулась она, – одна из великих рек мира сего, хотя здесь она совсем мала. Ибо на пути своем она расширяется, и стоят на ней древние города, высокие и величавые; дворцы их, с широкими внутренними дворами, сияют по берегам реки; мраморные лестницы спускаются вниз, к кораблям; людей там видимо-невидимо, и все гордятся своей могучей рекой, но забывают про воду с дикого болота.

– Что же это за города такие? – полюбопытствовал я, чувствуя, что и сам уже начинаю в них верить.

– Неведомы, неведомы они миру, – отвечала хозяйка. – Но когда Ирландия обретет свободу и корабли выплывут на простор, о городах сих узнают по всему свету.

И спросил я ее, когда ж это случится.

– И впрямь, когда? – повторила она. – Об этом вопрошают все города мира, которым не терпится поприветствовать своих сестер. Но настанет однажды день, когда корабли Ирландии выйдут из всех наших гаваней, и пройдут по всем нашим рекам, и заполонят все моря. И на пути своем не встретят они судов более великолепных. И приплывут они во все портовые города всех морей, и привезут свои товары, на которые станет дивиться люд на любой ярмарке. Послы из чужедальних земель явятся к нам на поклон, и поднимутся вверх по течению наших рек, и бросят якорь под стенами ирландских городов, и тень наших башен падет на их корабли, и преисполнятся гости уничижения в сиянии славы городов наших. Когда же спросят они о нашем богатстве и о торговле, что ведем мы с другими великими нациями мира, ответят им наши певцы, сойдя к берегу с трубами и хоругвями, и поведают людям о незнаемых землях ирландской славы. И опечалятся послы, и возвратятся на родину, и расскажут о том, что повидали на Западе, и все народы пошлют драгоценные дары, дабы почтить нас и c нашей помощью заключить договора с царями далекой Индии. О да, цари в коронах из жемчуга и нефрита прибудут к нам от края света на кораблях из благоуханной древесины. – Внезапно миссис Марлин дико расхохоталась, воздела руки и снова уронила их, словно обессиленная этим взрывом смеха, и опустилась на стул, горько плача.

Я молчал; в тишине слышались только ее рыдания. Наконец Марлин обернулся ко мне.

– Она заглянула в будущее, – тихо пояснил он.

Глава XI

Я немного подождал, глядя на рыдающую старую ведьму и не зная, что тут можно поделать и что сказать. Мне подумалось, что, если я побуду в доме еще какое-то время, она скоро успокоится. Но Марлин словно бы прочел мои мысли и медленно покачал головой. Поймав его взгляд, я потихоньку с ним распрощался, пожал ему руку, вышел из дома и зашагал обратно в Клонру. Всю дорогу меня преследовал этот шальной хохот – он и сейчас частенько меня тревожит. В Клонру лошадь ждала меня на конюшне за пабом, а местная молодежь толпилась в дверях или подпирала стену: в солнечном свете все лица были исполнены надежды, и на душе у меня сделалось легче – жуткое эхо глумливого хохота, с которым миссис Марлин смотрела в будущее, постепенно затихало. А вот плакать в Клонру никто и не думал; раз больше ничего интересного, по-видимому, не происходило, несколько парней отошли к конюшне, и к тому времени, как лошадь вывели наружу, там собралось уже человек семь-восемь: они смотрели, как кобылу запрягают, и оценивали ее достоинства и недостатки – ирландцы прирожденные знатоки конских статей. Впрочем, ирландцы в любой полевой потехе разбираются лучше всех, даже если сами почему-то никак не найдут возможности ею заняться; так что очень скоро я уже рассказывал местным, что нынче ни одной птицы на болоте не подстрелил, а они мне растолковывали, по какой такой причине так вышло, отчасти из вежливости и по доброте душевной, а отчасти – потому, что хорошо знали болото и его особенности; и давали мне дельные советы.

– Снег прогнал всех бекасов к морю, мастер Чар-лиз, – объяснял один.

– Вам бы на красное болото в полнолуние наведаться, – подсказывал второй.

Все они в один голос твердили одно и то же. Я уже слышал об этом от Марлина, но здешние прямо из кожи вон лезли, пытаясь меня убедить. И они были правы. Это один из тех немногих фактов, которые известны доподлинно о ком-то, кроме нас самих: бекасы слетаются на торфяники и вересковые пустоши в полнолуние. И на каждый такой кусочек знания о неписаных законах дикой природы наверняка существует сотня столь же удивительных и романтичных фактов, о которых мы слыхом не слыхивали.

А с какой стати эти люди, из которых я поименно знал только двоих, все хором уговаривали меня пойти на болото в самое подходящее для охоты время? Меня это ни чуточки не удивило. Надеюсь, я был им признателен, но нимало не удивлен. Однако читатель, ежели он городской житель, наверняка удивляется. В Лондоне никто не покажет, где тут лучшие магазины, и не посоветует, что купить. А вот в Клонру принято так.

Я спросил про гусей; местные покачали головой и заговорили более весомо и вдумчиво. Рассказать о повадках бекасов – дело одно; совсем другое дело – известить о гусях, для которых сотня миль – не крюк. Лошадь между тем запрягли, и я со всеми попрощался, и все попрощались со мной, настоятельно убеждая вернуться, как только сойдет снег и изголодавшиеся бекасы слетятся обратно на места жировки. Почему меня так горячо уговаривали? А так уж ирландцы устроены.

Я доехал до дома, и поспешил прямиком к Брофи, и нашел его среди надворных построек. О чем я с ним заговорил, я не помню, но он сразу смекнул, что потолковать я хочу вовсе не об этом, и отошел подальше от работников, и, как только мы оказались за пределами слышимости, я выпалил:

– Боюсь, от мистера Перидора писем больше не будет.

– Вот, значит, как? – отозвался он.