Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 10)

– Удалось хоть одного добыть, мастер Чар-лиз?

Сбитую птицу мы подобрали без труда – мы бы не справились так легко, если бы не снег; ведь можно стоять в ярде от вальдшнепа, сбитого или живого, и так и не заметить его среди бурой листвы и папоротника. Бурое оперение вальдшнепа в точности повторяет оттенок папоротников, а черные пестрины – как чернота между палыми листьями; они не просто похожи, они – один в один. Люди в своих сказках придумали плащ-невидимку, но все звери и птицы, которые выступают и в роли охотника, и в роли добычи, с плащом-невидимкой рождаются.

Мы двинулись дальше, в более старую часть леса, по той сверкающей странице, на которой Природа пишет деяния всех своих детей. С тех пор как выпал снег, все, кто рыщет в ночи, оставляют разборчивую летопись своих прыжков и пробежек, уверток и погонь. В старом лесу я подстрелил двух-трех кроликов; потом мы все подкрепились в доме у Мерфи тем превосходным блюдом, которое Ирландия подарила миру, а мир не всегда его понимает: вдали от наших берегов видал я, как повара срезают с отбивной котлеты весь жир, чтобы она выглядела поаккуратней, а потом кладут жалкие остатки постного мяса и косточку на сковородку. Если бы я вернулся обедать в усадьбу, до которой всего-то и было ходьбы минут двадцать, я бы потерял не меньше часа короткого зимнего дня – пока туда-сюда обернешься, пока подойдет к концу неспешная чинная трапеза. Согревшись, мы пошли по снегу дальше, и к тому времени, как огромное круглое солнце село за деревьями, я подстрелил еще только одного вальдшнепа. Но охота удалась: ягдташ был полон, и нескоро я снова настрелял столько же.

Тем же вечером я отправился к Брофи – рассказать ему, как мы поохотились. Он мне помнится высоким, сутулым, с длинной каштановой бородой. В сравнении с прочими обитателями усадьбы он мог похвастаться каким-никаким образованием; я был уверен: о нашем с ним разговоре он болтать не станет. Так что я рассказал ему про отцовское письмо и даже про дробь.

– Хорошо придумано, сэр, – похвалил Брофи.

А я все размышлял над этим письмом и по-прежнему пребывал в некотором недоумении.

Глава IX

Шли дни, вороны и галки слетались к окнам, ища помощи у своих соседей-людей, теперь, когда эта внезапная перемена в мире спрятала все съедобное; так что я делился с ними завтраком и наблюдал, как вороны подбираются ближе, обычно бочком, чуть растопырив крылья для равновесия, – голова у вороны иссиня-черная, а спинка отливает фиолетовым, – а сероголовые галки внезапно пикируют с какой-нибудь башенки на крыше. Дни шли, и настал тот день, когда мой отец должен был бы написать снова. Но письмо так и не пришло: ни в тот день, ни на следующий. Я забеспокоился не на шутку и попытался отыскать кого-нибудь, кто бы мне это все объяснил, но никого не нашел. И вот однажды вечером на меня накатило искушение обратиться за помощью к запретному источнику и посоветоваться с матушкой Марлина. Искушение это я вовремя отринул – и все-таки поехал в Лисрону на следующее же утро, хотя и не для того, чтобы обратиться к ведунье за помощью; мне пришло в голову, что при всех своих языческих фантазиях Марлин не чужд практической сметке и сумеет разгадать эту тайну не хуже любого известного мне умника. Мы докатили до старого борина и по нему проехали совсем недалеко – через пролом в изгороди на дорогу намело сугроб, причем сами же крылья ветра сгладили его по бокам – сугроб этот заградил путь на болота, как будто обитатели дикой глуши внезапно решили, что не расположены больше терпеть человека с его повозками. Так что я вышел и дальше зашагал пешком: Райану я велел возвращаться вместе с лошадью и двуколкой в Клонру и ждать меня там.

Землю по-прежнему сковывали неодолимые чары, созданные причудницей-зимой с помощью северного ветра вместо волшебной палочки; болото, некогда пестревшее столькими оттенками и красками, теперь превратилось в искристую равнину c темноватыми бугорками, что, сверкая и переливаясь, простиралась до самого горизонта, а степенные белые холмы словно бы стерегли ее с обеих сторон. Там обнаружился и Марлин: недвижный и безмолвный, как эти заснеженные склоны, он озирал болото вплоть до самой дальней его точки, где, уже не стиснутое холмами, оно уходило к золотому потоку далекого солнечного света. Болотному сторожу, конечно же, подобает и следует наблюдать за болотом; и однако ж по его завороженной неподвижности и по выражению его лица я, подойдя ближе, понял, что не о работе он думает, но о дороге, что ведет через болото к потоку солнечного света: а оттуда, по-прежнему держась болота там, где оно изгибается в сторону далекого моря, доходит и до той языческой земли (до нее ведь от берега рукой подать!), к которой те, кто уповает на Рай, не обращаются даже в мыслях.

Марлин стоял в нескольких ярдах от хижины спиной ко мне и смотрел вдаль, туда, где болото, укрытое снежным плащом, уходит за горизонт через широкий распадок между холмами. Когда я подошел совсем близко и Марлин меня заметил, он с явным усилием отвел взгляд откуда-то из-за горизонта, и в первое мгновение во взгляде этом, возвращающемся в поля людей, почудилось нечто настолько нездешнее, и до того этому взгляду не хотелось назад, что я испугался, а не захворал ли бедняга. А в следующий миг Марлин снова стал самим собою – моим наставником в той единственной науке, что была мне мила.

– Нынче ночью гусей можно не ждать, мастер Чар-лиз, – проговорил он. – Болото замерзло, им до брискаунов не добраться.

– Я не на гусей охотиться приехал, – отозвался я. Ружье, впрочем, было при мне.

– Так ведь и бекасов нету, мастер Чар-лиз, – сообщил Марлин, – речка-то тоже замерзла.

Действительно, речушка – из болота она вытекала бурливым ручейком – на вересковой пустоши превратилась в череду застоявшихся широких луж среди ярких мхов.

– Мы пойдем в другую сторону, – сказал я, указывая вниз по течению ручья.

– Может, чирок попадется, побей меня Бог, – сказал Марлин.

– А какая дробь годится на чирка? – спросил я.

Ни один юный студент не вникал так придирчиво в премудрости аориста или в хитрости какого-нибудь иноязычного глагола, как изучал я такого рода подробности. Но сейчас уж и не помню, какой калибр тогда посоветовал Марлин.

– Не зайдете ли в дом чайку выпить? – пригласил Марлин.

Но я нуждался в совете, а хижина эта внушала мне страх – вдруг я поддамся соблазну искать помощи под ее кровом – а ведь такое строго-настрого запрещается! Так что я ответил Марлину вежливой фразой из того богатого запаса любезностей и отговорок (называйте как хотите!), который насущно необходим всякому, чтобы отказываться от предлагаемых напитков.

Мы отошли не так уж и далеко, когда я достал из кармана отцовское письмо и показал его Марлину.

– Побей меня Бог, а вы б мне его сами и прочли, а? – предложил Марлин. – Знамо дело, лучше вас никто не прочтет!

Эта похвала моим исключительным талантам в области чтения не сокрыла от меня того факта, что сам он читать не умел – и, вероятно, тем лучше думал своей головой. Так что я прочел ему письмо, показал дробинки и лист бумаги, с двух сторон загнутый по краям, чтобы дробь не высыпалась сбоку. Минуту-другую Марлин разглядывал это все и размышлял над письмом. А затем заявил:

– Знамо дело, негодящий это план.

– Почему? – спросил я.

– Во-первых, – объяснил Марлин, – если б дробь высыпалась в Дублине, чего б этим людям ее не собрать, как только они дочитали до того места, где говорится, что ей полагается быть внутри?

– А если дробь укатилась и потерялась еще до того, как они дочитали до конца? – предположил я.

– Тогда что им мешало подложить на ее место другую? – ответил Марлин.

И в самом деле, не поспоришь.

– А разве герцог наш не умница, каких мало? – гнул свое Марлин.

– Даже и не знаю, – замялся я.

– Еще какой умница – мне ль не знать? – отвечал Марлин. – Вестимо, так иначе он до сегодняшнего дня не дожил бы!

– Это верно, – согласился я.

– Еще как верно, – кивнул Марлин. – За ним же тоже не дураки охотились.

Я ничего не ответил, и Марлин продолжил:

– Так неужто он бы не придумал плана получше?

И все вопросы, которыми я задавался касательно этого письма, все разом сошлись в одной точке, проливая свет на проблему, которую Марлин прочел в моем лице.

– Побей меня Бог, так он и сделал, – заявил Марлин.

Глава X

Мы проходили мимо ивняка, и тут я заметил чирка – на противоположном берегу речушки, в каких-нибудь двадцати ярдах от меня: селезень сидел в траве на маленьком пятачке, защищенном от снега стволом старой ветлы. Я в жизни не видывал чирка настолько близко: я различал полосу, проходящую через глаз к шее, – блестящее темно-зеленое пятно на каштанового цвета голове; и мне подумалось – с такого расстояния я, уж верно, не промахнусь. Все это промелькнуло у меня в голове за долю секунды. Чирок казался таким крупным и упитанным на фоне снега, что я думал, он взлетит, как взлетают утки, медленно и тяжело. А он фьюить! – и взвился с места, не трепеща крылышками, как вальдшнеп, не набирая постепенно скорость, как утка; миг – и он уже рассекает воздух, словно бекас или выпущенная из лука стрела. Я пальнул из правого ствола вслед птице – еще секунду назад, обогнув ивняк, я был уверен, что застиг ее врасплох! – и промахнулся. А чирок взмыл ввысь. Какое упреждение брать вверх и вперед по чирку, который «свечкой» поднимается вверх после первого выстрела, я, как мне кажется, все-таки выяснил за последующие двадцать лет, но мне потребовалось все это время или чуть даже больше; а тогда я выстрелил из левого ствола и тоже не попал даже близко.