Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 30)

Я попытался вообразить себе ладью, одетую мерцающим сумеречным светом, когда над землей сияет полдень и яркие блики солнца играют на воде; или еще более дивную картину – как переливается и лучится березовая кора в мягких отсветах вечерней зари, когда повсюду вокруг царит ночь. Но эти мысли лишь отвлекли меня от моей цели, а именно: созвать людей и обшарить вереск в поисках Марлина. Я, можно сказать, разрывался надвое: одна часть моего сознания охотно прислушивалась к тому, что миссис Марлин рассказывала про Тир-нан-Ог, о котором я уже столько узнал от ее сына; а другая, более рациональная часть внушала мне, что нужно организовать поиски пропавшего, неважно, есть надежда его найти или нет. И чем более бесполезной казалась мне эта затея, тем более упорно я за нее цеплялся, страшась, что миссис Марлин отвлечет меня от нее, заставит вовсе о ней позабыть – и я не исполню своего долга.

– Марлина надо искать, – твердил я.

– Да ищите, ищите себе на здоровье, – милостиво согласилась она, словно поиски были каким-то обыденным ритуалом, бездумной данью традиции. Думается, она поняла по моему голосу, что и у меня душа к этому делу не лежит. – Они меня разве подведут? – проговорила она. – Да ни за что на свете!

И по ее взгляду, устремленному вдаль, на запад, и по блеску в ее глазах я понял, что думает она о тех самых восьми королевах.

Мы дошли до края болота, где глубокие трещины уходили вниз за пределы видимости, как будто непомерная тяжесть болота была слишком велика для его берегов; с высокого откоса я оглядел окрестности дома Марлина – землю, которая всегда казалась мне такой волшебной; землю, над которой старые ивы мрачно нависали зимой, а весной облекались колдовскими чарами; и от того, что я видел, мне хотелось плакать. То, что я видел, слишком хорошо известно – даже и описывать нужды нет: множество маленьких убогих бараков, все – абсолютно одинаковые, отрицающие разницу вкусов у людей: да им и дела нет до людских вкусов, никаких чувств и предпочтений строителя либо владельца они не выражают. Казалось, люди, чуждые каким бы то ни было страстям, соорудили их для мертвецов.

Этих бараков еще и достроить толком не успели, но в некоторых уже жили люди; и уже начались работы по возведению плотины: устанавливали водяное колесо, которое, вращаясь в реке, приведет в действие лязгающий механизм, помещенный в неприглядном, еще не доделанном сарае. Такой дряни в мире полным-полно, и нет нужды ее описывать; в этой истории о ней зашла речь единственно для того, чтобы показать, как все эти сомнительные новшества испакостили место, к которому первым делом устремлялись мои воспоминания всякий раз, как я оказывался вдали от Ирландии, – летели быстрее, чем почтовые голуби домой или пчелы – в улья. И не только разрушили они магию, объявшую всю эту землю, густую, как туманы по осени; они пришли сюда, чтобы пустить под нож болото и изничтожить его подчистую – не так, как это делают торфорезы, снимая незаметный урожай медленно, год за годом, по несколько ярдов в каждом поколении; нет, они выработают его, как шахтеры – слой угля.

К этим-то людям и воззвал я о помощи, окликнув их с высокого торфяного откоса и сообщив, что в вереске заплутал человек. Работники не заставили себя ждать; вскоре их набралось человек тридцать, были там и англичане, и ребята из Клонру.

– Англичан только пусти на болото – и очень скоро нам придется искать не одного бедолагу, а целую сотню, побей меня Бог, – заявил кто-то из местных.

Но, как ни странно, именно англичане и встали во главе отряда, как только мы тронулись, хотя очень быстро они вымокли до нитки.

– Вы, мэм, не беспокойтесь, мы вашего сына всенепременно отыщем, – заверил кто-то из них.

Но она лишь свирепо зыркнула на него и бросила:

– Ты разве знаешь дорогу на край света?

– Да уж небось найдем, если понадобится, мэм, – только и ответил он.

Глаза старухи полыхнули огнем – а в следующий миг она расхохоталась.

– И даже тогда вам до него еще полпути останется!

Мы растянулись цепью где-то на полмили и двинулись в направлении трясин, откуда мы с миссис Марлин только что пришли. А смех ее все звенел над торфяником, словно издеваясь над тремя десятками людей, которые пытаются отыскать ее сына.

Мы возвращались по серому мху, держась друг от друга на расстоянии двадцати пяти ярдов, повсюду вокруг нас цвела пушица – на тонких гибких стеблях покачивались белые пуховые шарики; высоко в небе все лилась и лилась ликующая песня жаворонка. Позади нас звенел хохот миссис Марлин.

– Она от горя умом малость тронулась, – сказал один из работников.

– Боюсь, так и есть, – отозвался я. Я не сумел бы объяснить англичанину, что такое миссис Марлин.

– Да найдем мы его, сэр, непременно найдем, – заверил он.

Но он видел только, что вереск недостаточно высок, чтобы на расстоянии двенадцати ярдов не разглядеть лежащего на земле; он знать не знал, как глубоко ирландское болото.

– Только не наступайте на яркий мох, – предостерег я.

Мы шли все дальше, пока смех миссис Марлин не угас в отдалении; теперь тишину нарушали только крики кроншнепов.

Когда я снова вышел к пустоши, состоящей из воды и мха, где по болоту при каждом шаге пробегала волнообразная дрожь, людская цепь с обеих сторон подступила к краям этой топи: всех туда так и тянуло, хотя слова были излишни; все мы молча смотрели на воду и на яркие мхи. Тогда-то я и понял, что, приведя тридцать человек сюда через торфяник, я исполнил положенный долг, не имевший ровным счетом никакого смысла.

Мы повернули назад, причем каждый выбрал немного иное направление, нежели по дороге сюда, – чтобы охватить бóльшую площадь на обратном пути; но только пропавшего уже никто не искал. Я понимал, что на розыски все махнули рукой, но ни слова никому не сказал – мысли мои были в Тир-нан-Оге.

Глава XXV

Когда мы вернулись к полям и дорогам и всякая надежда отыскать Марлина угасла, я оплакивал его потерю не каких-то там несколько дней – я ощущаю ее до сих пор. Я по сей день чувствую, что жизнь моя утратила особый вкус и остроту, когда я понял, что мне больше не охотиться вместе с ним на торфянике; я даже подумывал о том, чтобы навсегда убрать ружье и никогда уже не бродить по мху и вереску, как сегодня я мог бы отложить перо и завершить эту историю, если бы не одно обстоятельство. Это одно обстоятельство состояло в том, что само болото оказалось в опасности: все дикие тропы, что мне показал Марлин, и мхи, и ситник, и вереск, гнездилища кроншнепа и бекаса, и гусиные пастбища, все эти зачарованные поля и волшебные ивы под торфяным откосом, – все это грозила изуродовать, спрятать, распродать и расколдовать та чудовищная сила, что именуется Прогрессом. А миссис Марлин вступила в сговор с некими стихиями, которые были частью самого болота, дабы защитить его. Никто другой спасти болото не обещал. Справится ли миссис Марлин? Вот какой вопрос мучил меня теперь, когда Марлина не стало. И чем меньше я говорил об этой беде с кем бы то ни было, тем больше занимала она мои мысли. Под угрозой оказалось само сердце Ирландии: именно так я воспринимал болото тогда; так воспринимаю его и сейчас; а других болот, кроме этого, я не знал. Как ясно запечатлелись в памяти моей эти тревожные дни! А ведь я мог бы коротать досуг, глядя в огромное окно комнаты, в которой сижу сейчас, и записывая все то, что вижу: как по широкой улице проносятся, сверкнув в солнечном свете, автомобили; иногда проезжает телега, запряженная лошадьми в разубранной блестящей сбруе, с какой-нибудь равнинной фермы; ходят разные люди – одни слоняются без дела, надеясь скоротать час, уже наступивший; другие спешат-торопятся, ожидая чего-то от часа грядущего, возможно, столь же тщетно; высятся статуи знаменитостей, о которых я ровным счетом ничего не знаю, и высокие портики, и фасады величественных домов; случается, что бабочка, залетевшая ненароком с полей, на миг оживляет эти отвесные утесы, творения рук человеческих; кошка среди всего этого гвалта и суеты безмятежно занимается своими делами; броские одежды минувшей моды, и тут же – женщины из дальних краев, в ярких платьях и с лентами по моде, которая не меняется никогда, в традиционном убранстве сельского наряда; и приходит вечер со вспышками света. Но я не смог бы изложить здесь историю быстротечного момента так, как могу написать о тревогах, что терзали меня тогда и множились, – ведь юность склонна приумножать любые тревоги! – я предвидел, как шум и лязг машин испошлят болото, а затем торфяник срежут подчистую, и наконец останутся только поломанные железяки, да старые шляпы, обрывки бумаги, зола и пепел, и аптечные пузырьки – словом, кучи мусора там, где некогда вольно расстилалось болото, столь милое бекасам, как когда-то встарь – ирландскому лосю[20]. Для меня болото было все равно что пустыня для араба.

Напоследок я оглянулся на миссис Марлин: она уже отсмеялась и теперь молча стояла на торфяном откосе, глядя вниз, на ровную землю, где взгляд некогда различал одни только ивы, а теперь – все то, что я описал, и даже хуже. Она смотрела на ряд только что построенных бараков, на людей, которые вернулись к работе над плотиной и укладывали узкие рельсы, и в выражении ее лица было что-то от орла, который с высокого утеса примеривается к ягнятам. Я уже повернулся было подойти к ней и спросить, что там за договор она заключила и можно ли как-то спасти болото, но тут мною овладело отчаяние и я ушел.