Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 29)

– А заморозки были? – спросил я; ведь ночами иногда подмораживало, а миссис Марлин о перепадах погоды знала всяко лучше, нежели я в своем большом усадебном доме.

Но она только ответствовала:

– Да, в мире царит холод, – и радостно воззрилась куда-то вдаль, словно шла на свадьбу сына.

– Да идем же! – прикрикнул я, ведь мне никак не удавалось заставить ее ускорить шаг. – А то, не приведи Боже, не застанем его в живых.

– Ну нет, – возразила она, – он бы смерти дожидаться не стал. Да и с какой бы стати, ведь ему же уготованы адовы муки теми, кто ревнует к стране вечного утра!

Не знаю, кого она имела в виду, и, Господь свидетель, не я так сказал – это ее слова застряли у меня в памяти, где им не место и где они ни минуты не задержались бы, кабы мне только удалось выкинуть их из головы.

Так дошли мы до крутого торфяного откоса; миссис Марлин проворно вскарабкалась наверх, а я – следом; еще какое-то время мы молча шагали по ситнику. Повсюду вокруг нас расстилался серый мох, хрусткий и ломкий, как сухая губка, а мы переступали с вереска на ситник: вереск был весь усыпан мертвыми серыми бутонами, а ситник топорщился стеблями бледно-песочного цвета. Прежде мне не доводилось гулять по болоту весной, и теперь я дивился, какое оно серое. Однако ж кое-где попадались и яркие мхи, алые и изумрудно-зеленые; а вдоль края болота под холмами тянулась тонкая лента утесника, а над ней блестели глянцевой свежестью поля, так что болото походило на потускневший драгоценный камень, оправленный в золото, а по ободу золотого кольца сиял и переливался ряд изумрудов. Поднялся бурый бекас, блеснув на развороте белым брюшком. Взлетел кроншнеп и унесся к горизонту, быстро-быстро молотя длинными крылышками и громко выкрикивая новость: «Человек, человек!» – для всех, чьему покою угрожало наше приближение; взмыл ввысь жаворонок и запел – да так и завис у нас над головой, не умолкая ни на миг. Мочажины, что зимой виднелись между островками вереска – это про них Марлин, бывало, говаривал мне, будто дна у них нет, – сейчас по большей части заполнились серой, мутной взвесью и покрылись коркой, которая на первый взгляд вполне могла выдержать человека. Мы знали, куда идти: туда, куда так часто на моей памяти устремлялся неотрывный взгляд Марлина, – тем самым путем, который, если верить миссис Марлин, вел прямиком к Тир-нан-Огу: я видел, как там, вдали, блестит под солнцем вода, хотя серый мох вокруг нас был сухим и ломким. Я напрочь позабыл недавний страх за миссис Марлин: она перешагивала с кочки на кочку размашисто и упруго: судя по ее уверенной походке, она и в старости знала болото слишком хорошо, чтобы ненароком споткнуться или ступить не туда. Под звонкую трель жаворонка мы подошли к мочажинам, заполненным частично водой, а частично – густым мхом: странные травы клонились к ним – и зацветали пышным цветом. Нам встречалось все больше мочажин и все меньше серого мха, и вот наконец перед нами раскинулись широкие озера, на которые так часто засматривался Марлин. Стоя на вересковой кочке, я долго вглядывался в даль, а затем обернулся к миссис Марлин. Перед нами не было ничего, кроме воды, камышей и мха. Тяжело больной человек и сюда-то с трудом бы добрел, не говоря уже о том, что дальше начинались опасные, непроходимые топи. Если Марлин подался сюда, то надежды для него нет.

– Вы уверены, что он ушел этим путем? – спросил я, уже понимая, что вопрос мой безнадежен.

Лицо ее озарилось радостью и словно бы помолодело; глаза сияли. Окинув взглядом глухое озеро, она подтвердила:

– Да, он ушел этим путем, этим; прочь от мира и от черной тени адовых мук, что пятнает города как деготь. Да, он ушел этим путем.

И я понял, что Марлин обрел, под стать фараонам, ту странную нетленность плоти, которой наделяют только Египет и ирландское болото. Спустя много веков, когда мы все обратимся в прах, какой-нибудь торфорез обнаружит Марлина и увидит лицо и тело, не затронутые этими бессчетными годами, как если бы для бренной оболочки мечта все-таки исполнилась.

Глава XXIV

Я увел миссис Марлин с болота, решив, что зашла она уже достаточно далеко, и зная, что в тех местах, куда мы забрели, ходить опасно даже молодому мужчине. Такие воды Марлин называл «сумах» или каким-то похожим словом, которое я даже правильно записать затрудняюсь: масса накопленной дождевой воды с каждым годом становилась все тяжелее, пока однажды не прорывалась, хлынув из-под корней всей той растительности, которая скрепляет опору для ног, и затапливала непрочную поверхность, состоящую из мхов и торфа: такие трясины зыблются под ногами человека, «ходенем ходят» – их называют топью, и это самое опасное из всех болот. Эти-то воды и питали речушку, которая текла мимо Марлинова дома; но, поскольку дождя в грозу выпадало больше, нежели уносила речка, масса болота все увеличивалась.

– Надо созвать людей и обыскать торфяник, – заявил я, когда вывел старуху на безопасный серый мох и вереск.

При этих словах она так и зашлась диким хохотом – у меня аж мурашки по спине побежали.

– Обыщите весь мир из конца в конец – там вы его не найдете, – проговорила старуха, отсмеявшись. – Да и не мир на него притязает, но ад. Однако ж и ад его не получит. Он сейчас в садах Тир-нан-Ога, где утренняя заря стекает с веток каплями нетленного света, золотого и вязкого, как мед. Да-да, и вечерняя заря тоже: обе они вместе так и каплют с веток, ведь Время, докучающее нам здесь, на тамошние лучезарные берега не приходит. Старость, уныние, смерть: они присущи здешним полям; ни единой морщинки, ни вздоха, ни седого волоса не встретишь в Тир-нан-Оге.

– Марлина надо искать – мы не можем его бросить, – настаивал я. Ведь долг велел сделать все, что только в человеческих силах, даже если поиски и кажутся безнадежными; и мне не хотелось, чтобы миссис Марлин меня отговорила, – а я боялся, что так оно того гляди и случится.

– Проищите хоть целую вечность – вы его не найдете, – промолвила она. – А вот я с ним увижусь еще не единожды.

– Где же? – спросил я.

– Да где ж, как не в доме его матери; где ж, как не среди вереска, знакомого ему с детства, и на мхах у мочажин, где он играл когда-то? Куда ж еще пойдет он, когда вернется из Тир-нан-Ога и болотные огни прилетят из тьмы на крыльях бури и станут танцевать над болотом?

– А как же он сюда доберется? – спросил я.

– Верхом на западном ветре, – объяснила она.

– Мы должны отыскать его, – упрямо твердил я, хотя настаивать на своем становилось все труднее с каждой минутой.

– Ищите себе на здоровье, – откликнулась она и снова зашлась диким хохотом: его звонкие раскаты разнеслись далеко над болотом, вспугнув кроншнепов.

– Ну а как же он добрался до Тир-нан-Ога? – спросил я.

Ведь если и был хоть малейший шанс отыскать Марлина, действовать следовало немедленно, не откладывая, а старуха упорно отказывалась понимать всю серьезность происходящего. Я говорил с нею тем более резко, что боялся: я того гляди ей поверю и вообще ничего делать не стану. А делать что-то надо!

– Он, надо думать, шел себе через болото, пока не добрался до моря, – объяснила миссис Марлин. – Дорога-то – вот она, ему ль не знать?

– А потом? – не сдавался я.

– Так ведь у берега ждала ладья, покачиваясь на волнах, – заявила старуха, – а на веслах сидели восемь королев: королев, которые отвратились от Рая, однако ж и от адовых мук ускользнули. Ад не заполучил их души, а земле не достался их прах.

– А откуда Марлин знал, что его там ждут? – спросил я.

– Откуда знал? Так от меня, от кого ж еще-то, – заявила она.

Но понятнее не стало. Тогда старуха устремила взгляд куда-то вдаль, за торфяник, и продолжила:

– «Меня заберет ад, мать, если я тут останусь», – сказал он. И поняла я, что он твердо настроен уйти из мира, и пообещала помочь ему; ведь он знал дорогу через болото к берегу, а вот на море отродясь не бывал. И вышла я грозовой ночью к болоту, когда ветер дул с запада и все жители Тир-нан-Ога носились на крыльях бури, и от самой кромки воды, где они сверкали да взблескивали и любовались своей языческой красой, я воззвала к ним: «О Древний народ, есть один человек, коему хотелось бы приобщиться к вашей вековечной славе; но его требует к себе ад, потому что он обратил лик свой к западу. Куда ему идти, чтоб отыскать вас?»

И в шуме грозы послышались тоненькие голоса – пронзительнее бекасиного крика и нежнее песни малиновки – откликнулись те, чьи голоса некогда звенели по всей Ирландии от холма к холму; и сказали они: «К морю, к морю!»

«А куда дальше, о древний и славный народ?» – спросила я.

«Чего ты хочешь от нас?» – отозвались они.

А я подманила их поближе, ибо обладаю такой властью, и сказала им: «Данной мне властью прошу вашей помощи – переправьте его через море». А они мне: «Когда он придет?»

А я им: «На днях», – нам же только такое время о будущем и ведомо, и ничего больше нам знать не дано, покуда будущее не исчислят и не разметят как надо.

И принялись они повторять друг другу тихими голосами: «На днях», пока отзвук не угас вдали. Там, на болоте, я заключила с ними договор, поклявшись турфом и вереском, а они поклялись яблоневым цветом и сумерками. Ведь великая опасность угрожала болоту, а я поклялась охранить его, а они поклялись переправить Томми через море и привезти его в Тир-нан-Ог. Так сказали духи: восемь прекрасных златовласых дев, кои в древности были королевами Ирландии, переправят его через море и дождутся его там, где болото подступает к берегу, в день, мною названный. Томми их сразу узнает – даже если закрыть глаза на красоту их и на золотые короны – по отблескам света, мерцающим на бортах ладьи; ведь ладья-то вырезана из коры тех самых берез, что растут в Тир-нан-Оге, и сумерки, озаряющие их в Стране Вечной Молодости, не угаснут и здесь. Ночь ли в мире, или полдень, или утро, но эта березовая кора будет сиять и лучиться сумеречным заревом Тир-нан-Ога.