Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 32)

И я набросился на вареное яйцо: я ведь здорово проголодался.

– Мы обошли весь торфяник в поисках Марлина, – сообщил я спустя какое-то время. Ибо на эту тему доктор так никаких вопросов и не задал.

– Да, да, разумеется, – откликнулся он. Ничего к тому не прибавив.

Глава XXVI

Какие это были бы счастливые дни – если бы не утрата Марлина, если бы не рельсы, не бараки, не плотина и не все эти машины, которые на моих глазах готовились атаковать беззащитное болото. Роскошная весна стояла в разгаре: листья на каштанах приподнялись и развернулись веером, а над ними воздвиглись пирамиды соцветий; березы сияли зеленью, зацветала сказочная сирень, и золотыми монолитами высились дубы. Среди всего этого великолепия я сначала ходил с тяжелым сердцем, но мальчишеский дух куда ближе, чем мой нынешний настрой, к тем веяниям, что колышут листву и заставляют токовать бекаса, и думается, очень скоро что-то во мне запело так же радостно, как поют птицы; заиграло и заблестело всеми красками под стать цветам, хотя я ни на что подобное и не рассчитывал – так скоро после ухода Марлина. Однако ж все это время меня тяготила тревога о судьбе болота: тревога за его безмолвие, и за голоса всех его перелетных птиц, и за первозданную глушь – за все, что исчезает безвозвратно, едва раздастся грохот и лязг машин. Человек – враг многих зверей и птиц, да они и сами враждуют друг с другом, и однако ж в мире хватит места для всех; и только когда человек берет в союзники пар и плутоноподобные железные механизмы – тогда, и только тогда, этот чудовищный союз сметает все на своем пути: все бежит пред ним – и тайна, и уединение, и тишина заодно со всем прочим; и все крылатые племена воздушных пределов, что любят и знают их так, как мы никогда не узнаем, улетают прочь в края более дикие. Эти дали, и дикая глушь, и красота болота неким непостижимым образом оплели струны моего сердца: мне было так тяжко, как будто кто-то собирался изуродовать Вечернюю звезду. Я поговорил о треклятом синдикате, который явился навредить Лисроне, и с Брофи, и с Мерфи, и даже с молодым Финном, ведь я неоднократно убеждался, что необразованные простецы обычно лучше всех знают о том, что происходит. Но никто из них так и не смог мне ответить, что станется с болотом: ведь это зависело от намерения деловых людей в далеком городе, а у них в конторах двойные двери и двойные окна, чтобы никакой шум не потревожил дельцов, пока они строят свои планы.

Сезон охоты на лис закончился и, конечно же, на пернатую дичь – тоже; не запрещалось охотиться только на кроликов – ну и, понятное дело, на тех птиц, которых лесные сторожа называют вредителями. Но я никак не мог себя заставить взяться за ружье даже ради кроликов, настолько оно было связано с воспоминаниями о Марлине; ружье так и осталось лежать там, куда я его убрал в тот день, когда мы с Марлином услышали токование бекасов. Вместо того я взял винтовку; однако ж в обращении с ружьем и с винтовкой свои хитрости и приемы – это снаряды совершенно разных видов спорта, как, скажем, бита и хоккейная клюшка; вот с винтовкой я и коротал долгие весенние вечера. Такая винтовка называлась «грачиной», в честь довольно-таки бестолковой забавы, которой я предавался крайне редко, ведь молодого грача и с ветки-то не вот-те спугнешь, не говоря уже о дереве: для того чтоб его добыть, достаточно одного-единственного меткого выстрела; то ли дело расстараться, чтобы первым же выстрелом попасть в цель! Это была винтовка под патроны.250, то есть с калибром ровно четверть дюйма, и с эжектором, но я попросил кузнеца из Клонру, который выполнял разные мелкие работы не по своему профилю, эжектор заклинить; ведь извлечь малокалиберную гильзу из патронника можно и ногтем; а я не раз замечал, что после первого выстрела кролик частенько замирает, насторожив уши и гадая, что же это за звук такой, и тут раздается щелчок эжектора – и кролика только и видели. Кролик слышит, как мимо, у самой его головы, просвистела пуля. Но что это было? Где опасность? Вот эжектор ему и сообщает.

Но это как раз пустяки, ведь если попасть в кролика первым же выстрелом, то эжектор – большое подспорье. Гораздо более важная мера предосторожности – а без нее зверя или птицу того гляди не убьешь, а подранишь – это убрать блестящую черточку с прицела. Прицел вообще не должен блестеть, но если блестит самый центр, где находится сверкающая мушка, то на солнце (и не в оружейном магазине) невозможно определить, ты прицеливаешься «на крупную мушку» или «на мелкую мушку»: то есть видишь ли ты сквозь прицел в слепящем свете самый кончик мушки, или всю мушку целиком, или вообще ее не видишь. Однако ж почти все производители винтовок добавляли и добавляют ее по сей день – эту маленькую серебристую черточку – именно там, где она очень мешает. Это часть какого-то древнего ритуала оружейников, не иначе – потому что никто из них так и не открыл мне причины; для них ритуал священнее любых причин; и еще потому, что один оружейник однажды сказал мне: это делается для того, чтобы убедиться, что прицел и мушка совмещены правильно; такой ответ со всей очевидностью преследует целью утаить суть древнего ритуала. Или, может статься, блестящую черточку добавляют только для того, чтобы винтовка выглядела понаряднее – цену, стало быть, набивают. Я замазал черточку краской, позаимствованной у плотника: вот теперь я мог видеть, как самый кончик мушки блестит в черной прорези прицела, и мог прицеливаться «на самую мелкую мушку» и видеть все бóльшую и бóльшую ее часть до семидесяти пяти ярдов, а на таком расстоянии я видел всю мушку целиком; дальше этого я целился чуть выше кролика. Еще одна подробность, если кому интересно, – я пользовался пулями с полой головкой, которые, расширяясь, производят эффект пули гораздо более крупного калибра, но при этом они гуманнее – если такое слово применимо по отношению к какому-либо из способов, какими человек добывает себе мясо, – нежели обычная цельнооболочечная пуля; и рикошетируют недалеко. Поблизости от усадьбы к протяженному лесу спускался зеленый склон; вдоль всей опушки кустился боярышник: те его ветки, которым доставалось больше солнца, были уже все усыпаны белеющими бутонами. Когда в полях все затихало и кролики прокрадывались из лесу сквозь прохладную траву, я брал винтовку и отправлялся туда. Старая изгородь волнообразно выгибалась из стороны в сторону: так ее и сажали, но с тех пор одни кусты пышно разрослись под солнцем, а другие оказались в тени крон; одни клонились туда, другие сюда, и тут и там между ними втискивались деревья, отделившиеся от лесной полосы, так что через каждые сто ярдов я находил новое укрытие. На этом-то склоне, не хуже, чем где бы то ни было еще, я учился стрелять из винтовки и осваивал непростую науку выслеживать дичь. Прежде я не принимал во внимание одну из самых главных ее составляющих: направление ветра; годами я подмечал, никак не связывая это с ветром, что в определенные дни все дикие твари почему-то остро чувствуют опасность, стоит мне только чуть приподнять голову, и все до единого кролики на расстоянии ста пятидесяти ярдов от меня тотчас же улепетывают в лес, а в другие дни остаются сидеть на месте даже на расстоянии пятидесяти ярдов, притом что видна не только моя голова целиком, но и плечи, – пока я неподвижен. Слово «выслеживать» применительно к этому нехитрому виду охоты звучит нелепо, и однако ж не знаю, как еще назвать приближение человека с винтовкой к животному, на чье мясо он зарится; необходимо противопоставить свой разум немудреному, но не в пример более острому разуму зверька; необходимо научиться бить метко, не шуметь и справляться как можно лучше без плаща-невидимки. В те дни я навострился взводить курок без щелчка, ведь безкурковое оружие еще не изобрели; это делается так – нажимаешь спусковой крючок указательным пальцем, а курок взводишь большим. Щелчок перед тем, как прицелиться, прозвучал бы если не предупреждением, то по крайней мере намеком для длинных чутких ушей. Иногда ползком, а иногда на четвереньках я частенько подбирался к кролику на пятнадцать ярдов, прежде чем выстрелить, или, в ленивом настроении, стрелял с расстояния семидесяти пяти ярдов. Костяшки на левой руке, те три, что дальше прочих отстоят от большого пальца, загрубели и заскорузли, ведь, держа этой рукой винтовку, именно на них я опирался, продвигаясь на четвереньках. Только теперь мне открылось то, что в Шотландии знает любой охотник на красного зверя: птицы умеют разговаривать с другими животными. Человеку так сложно объясняться с человеком, когда их разделяет всего-навсего граница, что я до глубины души поразился, когда впервые увидел, как два десятка кроликов удирают во все лопатки и прячутся, стоит разок каркнуть пролетающему мимо грачу: грач сверху видел, как я к ним подкрадываюсь, хотя сами кролики заметить меня никак не могли. А еще я выяснил, что грач не просто говорит «кар-р!»: крик его состоит из двух предостерегающих нот, из которых по меньшей мере одна, видимо, означает «человек», а вторая совершенно точно означает «человек с ружьем». А мелкая пташка среди ветвей будет повторять свое предостережение снова и снова, пока сотни затаившихся ушей не завибрируют ощущением опасности; и как бы тихо я потом ни крался по лесу, я увижу от силы нескольких кроликов, а те, которых увижу, тотчас же разбегутся. Так, пытаясь перехитрить кроликов, я кое-что узнал и о них, и о других их врагах тоже; не представляю себе другого способа научиться столь многому. Тот, кто стоит за спиной шахматиста и наблюдает за его игрой, не поймет шахмат и вполовину так хорошо, как противник, играющий против шахматиста, ведь соперничество – это самая суть игры; вот и в лесах все так же. А узнавая больше о кроликах и о тех, кто ими питается, я ничего не узнавал о людях, но многое узнавал о народах; ибо сдается мне, закон лесов – это закон жизни, закон, от которого человек бежит под защиту законов своей страны, охраняющих его жизнь и собственность (ну, до некоторой степени); но где тот народ, который оставит собственность без охраны или жизнь свою без защиты? Мы куда лучше представляем себе свои собственные дела, нежели дела народов, и полагаем, что смертоубийством и хищничеством промышляют разве что лиса и тигр, но беззащитному государству в Европе или на любом другом континенте уцелеть не легче, чем добыче, которой не спастись в лесу; и если какая-нибудь маленькая слабая страна ни с того ни с сего процветает, так не вопреки этому закону, но лишь благодаря интересам какого-нибудь сильного соседа: так мышам в логове льва не страшен ягуар. А чтобы того, кому интересен лишь голый сюжет, не раздражали вкрапления философии, я в этой главе ставлю точку.