Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 24)

И вот однажды я отправился в обширные нагорные поля, над которыми каждый вечер кружили и носились золотистые ржанки. Со мной увязался Мерфи – он не слишком доверял новостям, которые принес не сам; он взял с собой своего ретривера, а Райан нас подвез. Когда мы доехали до места, было светло как днем, хотя солнце уже село. Я оставил Мерфи с Райаном, достал из двуколки несколько пледов, расстелил их в старой борозде, что уже многие годы зарастала зеленой травой; она была не настолько глубока, чтобы мне спрятаться полностью, но так я меньше бросался в глаза посреди поля. Над землей сгустились смутные сумерки, по небу разлилось зарево, и на нас снизошло безмятежное спокойствие вечера. Подошла коза, внимательно осмотрела меня – и со временем убрела восвояси. Овцы, пощипывая траву, прошли мимо в дальнюю часть поля. Птиц все еще не было. Но вот появились и ржанки – в этом свете черные, словно летучие мыши; появились – и унеслись прочь на острых узких крыльях в прозрачную голубизну неба. Наконец-то я услышал ноты, которые могла бы сыграть золотая флейта в руках у эльфа или какого-нибудь столь же крохотного и волшебного существа; и белые силуэты золотистых ржанок промелькнули мимо и скрылись из виду за изгородью – взмыли вверх и перелетели через нее, как волна перекатывается через гряды камней. Вскоре они вернулись – уже из-за другой изгороди: так и посыпались вниз с ее верхушки и заполонили все поле, рассеявшись вокруг все того же воздушного столпа, на который держали курс в прошлый раз, как на приметный флагшток в своих воздушных гонках. Я вскочил и побежал к засидке, где расстелил пледы, и снова залег в борозде. Следующий раз, когда появилась та же самая стая, а может, и другая, ржанки затанцевали в воздухе в совсем другой части поля, но я понял, что если начну гоняться за птицами по полю из конца в конец, то, даже потратив на это весь вечер, все равно останусь с пустыми руками; так что с места я не стронулся. В следующий раз, как ржанки пролетели мимо, я услышал стрекочущий шум крыльев еще до того, как увидел птиц, – а увидел я проносящуюся мимо бурую массу: я пальнул, птицы прянули от выстрела в разные стороны, блеснув белизной на развороте. Развернулись – и брызнули врассыпную; я выбрал одну, прицелился, снова нажал на курок – и промазал. А первым выстрелом, между прочим, сбил целых двух. Не знаю, много ли на свете таких охотников, которые не станут стрелять в бурое скопище ржанок и предпочтут при каждом выстреле целиться в отдельно взятую птицу, как пытался делать я, – и у меня даже получалось; но, когда золотистые ржанки огромной стаей перепархивают от места к месту, держась совсем низко над полем, выбрать цель почти невозможно, так что я использовал несколько крупных дробин, которые, если стрелять с близкого расстояния, либо промахнутся, либо подобьют птицу-другую. Ржанки появились с последними лучами солнца, которые все еще мерцали и переливались в траве так ярко, что я и не подумал о том, что близится ночь; вот я и задержался немного в засидке, прежде чем выйти подобрать добычу. Птицы ведь упали совсем рядом, трава была короткая, и я еще не усвоил, что золотистая ржанка, оставшаяся лежать на виду посреди поля, где и затеряться-то негде, может стать невидимой. Однако ж это и в самом деле так, даже при дневном свете. Золотистые пятнышки на тельце птицы, они точь-в-точь как блики на жухлой траве, а пятнышки темной умбры так похожи на тени под травинками, что даже днем можно пройти в двух-трех ярдах от ржанки, которая лежит, уткнувшись клювом в землю, и не заметить ее. Налетели еще ржанки, на сей раз чуть выше, я подстрелил одну из правого ствола, но нужно было зорко наблюдать, чтобы приметить падающую птицу среди прочих, – а вся стая так и прянула вниз от моего выстрела, пока не оказалась в нескольких футах от земли, так что к тому времени, как я высмотрел одну сбитую птицу среди полсотни пикирующих, из левого ствола я прицелиться не успел – и больше уж не стрелял. Вскоре я поглядел вверх и увидел звезду и понял, что пора бы поискать добычу. В воздухе все еще слышались бессчетные голоса и стрекот крыльев, но самих ржанок я уже не видел. На земле было темнее, чем в воздухе, и мне удалось найти только одну из птиц, пока я не посвистел Мерфи. Он пришел с собакой, когда глаза уже ровным счетом ничего не различали, и на смену человечьему зрению пришел мягкий черный нос. Так что со временем мы отыскали обеих ржанок.

Спустя несколько дней я снова отправился в те же поля – под молодой луной. Все дольше и дольше задерживалась она в вечернем небе, пока я высматривал лесных голубей или золотистых ржанок, и наконец февральская луна переместилась по другую сторону от солнца и почти округлилась: и снова настало время идти на красное болото за бекасами. И вот поутру – а утро выдалось непривычно солнечным для февраля, и пышные куртины подснежников проблескивали белыми венчиками – я снова поехал в Лисрону; в самом конце борина меня уже встречал Марлин.

– Я так и знал, что вы на полнолуние прикатите, мастер Чар-лиз, – проговорил он. – Самая пора для бекасов!

– А чирков ты мне с болотных заводей выпугнешь? – спросил я.

– Будут вам и чирки, – пообещал Марлин.

И вот, преисполнившись больших надежд, я отправился вместе с Марлином на болото. Небо сияло синевой, ветер дышал той грозной, великолепной мощью, какую, вдохнув его полной грудью, ощущаешь в крови. Когда я спросил Марлина про мать, он ответил:

– Да она дома, ругается на чем свет стоит.

Так я впервые услышал об Ирландском торфоперерабатывающем синдикате и о том, что не далее как нынче утром пришел человек, осмотрел низины под сенью болота и сделал какие-то замеры. А когда миссис Марлин выбежала спросить, что ему понадобилось, он заговорил про бараки, и про оборудование, и про Грядущее Торжество Прогресса, так что ей показалось, будто все беды и пагубы цивилизации того гляди обрушатся на ее заросшие ивняком земли. Она, верно, чувствовала то же, что почувствовал бы горожанин, узнав, что ежевика и папоротник вот-вот заполонят его мостовые и тротуары. Когда мы проходили мимо домика, она вышла к нам. И, даже не поздоровавшись, вопросила у меня:

– Что ж там такое затевается-то, а, мастер Чар-лиз?

– Понятия не имею, – отвечал я. Ведь Марлин еще не успел ничего мне рассказать.

– Они сюда машин всяких понатащат, – голосила старуха, – и весь торф с болота заберут, и мои ивы повырубят. Что ж это такое творится-то?

– А техника будет работать на энергии речной воды, да? – спросил я.

– Да, они собираются посягнуть на великую реку Ирландии, – запричитала миссис Марлин. – Да только они ее и пальцем не тронут. Нет на то воли холмов, и болота, и северного ветра. Они не посмеют причинить вред реке Ирландии. Грозы, и холмы, и ночь этого не допустят. Нет на то благословения ни солнца, ни звезд, ни вереска. И уж конечно, ваш батюшка этого не допустит, так, мастер Чар-лиз?

– По нашу сторону реки – конечно нет, – подтвердил я. Я был уверен, что отец не позволил бы никакой компании заявиться сюда и разорить болото.

– Великая сила таится в сердце болота – и она против всех ихних планов, – проговорила она.

Что она имела в виду, я ведать не ведал; ведь из того, что я уже услышал, я мало чего узнал о намерениях и замыслах синдиката. И мы с Марлином пошли дальше, на болото. Тем ясным утром, в пылу охотничьего азарта, я больше не спрашивал о технических прожектах, в которые сам почти не верил. Мы дошли до крутого обрыва на краю торфяника – и вот уже повсюду вокруг нас расстилается вереск, и ветер, как видно по дыму над трубой Марлинов, дует как раз в нужную сторону, чтобы нам двигаться по направлению к низкому горизонту. Туда-то мы и зашагали, и Марлин прямо-таки сиял, – может статься, в лице его отражался отсвет лучезарного утра, но мне думается, это он радовался при мысли, что идет прямиком туда, где, как он свято верил, за горизонтом лежит Тир-нан-Ог. Вероятно, и в моем лице тоже сияла надежда на добрую охоту и играли мерцающие блики пронизанного солнцем воздуха.

Не прошли мы и пятидесяти ярдов, как внезапно с неба донесся звук, словно блеяние козленка в бескрайней вышине над нашими головами. Или же словно струна арфы: тронешь, и она завибрирует си-бемолем. Наверное, скорее козленок, нежели си-бемоль, потому что в звуке этом не было ничего человеческого или рукотворного. Звук этот трепетал в небе и словно бы преображал болото: да так оно и было, ибо он возвещал смену времен года. То был шепот весны. Токовали бекасы.

До конца охотничьего сезона оставалось еще десять дней, но я тотчас же повернул назад.

– Бекасы токуют, – сказал я Марлину. – Я стрелять не буду.

– Как блеяние заслышишь, стало быть, и впрямь весна пришла, побей меня Бог, – нехотя признал Марлин.

– Так и есть, – кивнул я, – они уж гнезда вьют.

– Побей меня Бог, – проговорил он, – может, в следующем году они будут вам так благодарны, что сами под выстрелы полезут.

Пока мы разговаривали, снова раздался блеющий звук, и еще, и еще: через все небо стремительно мчалась весна. В японских храмах мне доводилось видеть резные изображения божков с барабанами, арфами и флейтами, что порхают и носятся среди облаков, и я задумался, а уж не эта ли нездешняя блуждающая музыка, возвещающая весну, явила священнику или поэту на другой стороне земного шара видение демонических музыкантов в воздухе над Фудзиямой.