Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 23)

– Гейган снаружи! – крикнул я сквозь открытую дверь на лестницу, ведь это Гейган, а не я, вызвал сержанта и еще троих. – Снаружи перед домом, – добавил я.

И тут вошли те четверо, что приходили за моим отцом. Я остался сидеть: я словно язык проглотил.

– Так уж оно вышло, сэр, что нам ваша помощь потребна, – проговорил главарь.

А мой приятель, имя которого я вам назвать не могу, тот самый человек, который подсказал мне, как стрелять по гусям, добавил:

– Нас выкурили из наших домов, мастер Чар-лиз; мы еле ноги унесли и вот пришли сюда. Мы вот уж два дня, как в овине прячемся: спали в сене, но в дом ни ногой.

– Знамо дело, не хотели обеспокоить вашу честь, – встрял еще один.

– А питались-то вы чем? – спросил я.

– Так ведь Мэри Райан не иначе как благословенный ангел небесный! – отозвался тот, что заговорил последним. Что ж, с едой все понятно. Мэри Райан была нашей горничной.

– А миссис Берк? – полюбопытствовал я. Так звали нашу повариху.

– Добрая душа у старушки, что правда, то правда, – отозвался он. – Господь ее не забудет.

– Вы можете нас спрятать, сэр? – спросил главарь.

– Могу, – кивнул я.

– Ищейки нас засекли, сэр, – сказал мой друг. – Их тут в усадьбе видимо-невидимо.

– Вы поклянетесь не причинять вреда моему отцу? – спросил я.

– А то как же, сэр, поклянемся, со всем нашим удовольствием, – заверил главарь.

Я пристально посмотрел в лицо каждого.

– Да точняк, хоть сейчас поклянемся, – закивали они.

Я развернулся и отошел от них.

– Ради Господа Бога, не делайте этого, – встревожился главарь.

Он понял, что я задумал. В прошлый раз они заставили меня дать клятву на Кресте Животворящем. А теперь настал их черед клясться на кресте. Остальные переминались с ноги на ногу, не говоря ни слова; в ночи не раздавалось ни звука, вот только Гейган снова засвистел в свой свисток снаружи. Я подошел к золоченому ларцу и достал реликварий. Главарь молча, неуверенно сунул руку в карман. Не знаю, собирался ли он припугнуть меня или нет, но я припугнул его раньше – я стремительно развернулся и воздел крест над головой. Мои незваные гости один за другим бухнулись на колени и принесли клятву; один только главарь не стронулся с места.

– Господь свидетель, мы великие грешники, – сказал он, – но те, кто за нами стоит, еще похуже нас, а мы делаем, что нам велят, хочешь не хочешь. Может, нам больше не закажут вашего батюшку, а может, как раз и закажут. Ради Господа Бога, сэр, не заставляйте нас клясться, а то мы ведь не сможем исполнить, чего велено.

– Хотите, чтоб на вас пало проклятье Божие? – возгласил я, воздевая крест над его головой.

И крест победил. Не знаю, сработало бы такое сегодня. Но все это закончилось пятьдесят лет назад, и победил крест. Главарь опустился на колени и поклялся на святой реликвии не чинить вреда моему отцу. И клятву сдержал. Вскорости он исчез, а много лет спустя его нашли торфорезы – под слоем дерна на краю болота. Да, клятву свою он сдержал.

Как только все четверо поклялись, я убрал крест в ларец и рассказал про тайный ход и про ручку на каменной двери в конце коридора. Наружу они могли выбраться в любой момент, когда сами сочтут нужным – убедившись, что полицейские все в доме.

– Благослови вас Господь, мастер Чар-лиз, – сказал тот, с кем я успел познакомиться ближе всех прочих.

Остальные в свой черед принялись благодарить и благословлять меня, и тут я услышал: хлопнула дверь. Это подоспела доблестная Королевская ирландская полиция.

– Ждите здесь, – велел я и отошел к зеркалу.

Я взялся за раму, чтобы чужаки, даже зная про потайную дверцу, не догадались, как именно срабатывает ее механизм. Но я, наверное, не рассчитал шаг и промахнулся на какой-нибудь дюйм: дверь не открылась. А снаружи уже доносился гулкий перестук: так громыхают сапоги по каменным коридорам. Наверное, второй из двух моих шагов к зеркалу оказался длиннее, чем нужно, потому что на отметину посреди ковра я наступил всей своей тяжестью, да и последний шаг отмерил вроде бы верно. Как бы то ни было, я вернулся, сказал несколько незначащих слов четверке незваных гостей, а затем снова подошел к зеркалу. Глухой топот каблуков по камню звучал все ближе. На сей раз, когда рука моя легла на раму, три шага пришлись точно в нужные места, и зеркало опустилось.

– Быстро, – скомандовал я. – Только не наступайте на белую железную пластину. Пусть на нее поставит ногу тот, кто пойдет последним: она закрывает дверцу. Вон там, в форме подковы.

Мои незваные гости все поняли и начали осторожно выходить по одному. Про пластину мне пришлось им рассказать, хочешь не хочешь. В конце концов, единственное, что имело значение, – это три правильно рассчитанных шага по ковру библиотеки.

– Мы бы остались и дали им бой, сэр, – вздохнул главарь, – кабы не винтовки. Винтовки – это нечестно.

В Ирландии всегда считали за обиду, что КИП[16] вооружена винтовками.

– До свидания, сэр, – попрощался он.

На лестнице раздались шаги.

– Быстрее, – шепнул я и кинулся к двери.

Я выскочил из библиотеки как раз навстречу полицейским. Впереди всех шел сержант. Он, собственно, стоял уже на коврике перед дверью. Остановить его можно было только одним способом: я крепко пожал ему руку.

Сержант очень удивился и посмотрел на меня как-то странно.

– Мне показалось, я слышу шаги, – сказал я, указывая на лестницу.

– Нам тут шум почудился, сэр, – ответствовал он, указывая на дверь.

– В библиотеке? – удивился я. – Тут никого нет.

И, понимая, что дольше его не задержу и что он вот-вот войдет внутрь, я добавил:

– Но все-таки обыщите ее на всякий случай.

Я вошел первым, стараясь ступать как можно медленнее, притом что здесь идти-то было всего ничего. Комната оказалась пуста.

– Ну вот, теперь, когда вы здесь все впятером… – сказал я сержанту.

Не помню, как я докончил фразу, но первые слова я произнес как можно громче в конце комнаты рядом с зеркалом; и если четверо головорезов, запертых в каменном коридоре, так и не сообразили, что им делать, в ирландской политике им было не место.

Разумеется, мне следовало сдать их полиции с потрохами. Но тогда, дорогой читатель, эту историю ты бы никогда не прочел. Правительство сделало для меня больше, чем для кого бы то ни было: отрядило мне на защиту пятерых вооруженных полицейских; казалось бы, чего еще желать-то? Но даже этих пятерых оказалось недостаточно. Если бы я выдал злополучную четверку, не прошло бы и недели, как до меня добрались бы другие – так же, как до моего отца.

Глава XIX

Той ночью я спал как убитый – я ведь глаз не сомкнул всю ночь накануне! – спал, как оно и полагается людям с чистой совестью, ведь я знал, что никто из этой четверки отныне не причинит вреда моему отцу; но я оказался недостаточно дальновиден. Шли дни; и вот однажды, где-то десять дней спустя после того, как пятеро полицейских появились в усадьбе, их отозвали. Кто-то задал вопрос в парламенте, а спокойно ли в нашей области; какой-то министр ответил: «Да»; вопрошатель ему возразил; и, чтобы доказать свою правоту, министр отозвал полицейскую охрану от одного-двух жителей графства, которым она была предоставлена. Мой случай даже удостоился чести быть упомянутым в парламенте – министр разъяснил, что охрану ко мне приставили в связи с моим рассказом о четырех незнакомцах, которые ночью явились к нам в дом и искали моего отца; но позже, когда меня расспросили подробнее, я не смог ни назвать по имени, ни даже описать хоть кого-то из этих четверых, и никто другой, кроме меня, этих подозрительных людей в окрестностях не видел. И вопрос был закрыт – со словами, которые я помню по сей день: «Мы вынуждены заключить, что джентльмен, именующийся герцогом Дуврским, уехал в Париж совсем по другой причине» (громкий смех).

Справка, выданная доктором, даровала мне целых двенадцать дней безделья, если я правильно помню; за день-другой до окончания ее срока действия мне снова повстречался доктор – он как раз проезжал мимо наших ворот, а я перешел через дорогу пострелять бекасов.

– Когда мне нужно ехать назад? – спросил я.

– А у меня для вас еще инфекция есть! – весело сообщил он.

И рассказал про фермера, который заболел свинкой: жил он примерно в миле от Маккласки.

– Хорошая инфекция, длительная! – добавил он.

Когда же я услышал, что смогу задержаться аж до следующего полнолуния, красное болото – а я-то боялся, что в этом году больше туда не попаду! – оказалось неодолимым искушением для совести, уже и без того ослабленной моим визитом к Маккласки, и бодрые наставления доктора легко заглушили ее и без того слабые протесты. Так мои неправедные каникулы удлинились еще больше; не премину добавить, что, несмотря на все увертки доктора Рори, по возвращении в Итон досталось мне по первое число.

В преддверии полнолуния я стрелял бекасов на черных болотах, а когда бекасы сделались редки, я стал подкарауливать лесных голубей в час, когда они возвращались к лесным гнездам и устраивались на ночлег. Так я свел близкое знакомство с вечером, словно с соседом, что невозможно в домах: стены не пропускают его мягкий мерцающий свет, а огни людей его затмевают. Но то, что я обрел, узнав вечер получше, в словах я передать не могу.

Однажды какой-то человек отшагал три мили, только чтобы сказать мне, что на известное ему поле слетелись золотистые ржанки. Это поле нам не принадлежало; а человека я даже в лицо не знал. Почему он пришел? Ну, для начала, ему казалось, что время безгранично. Я имею в виду не время в общем смысле, то есть вечность, но время, отмеренное ему самому, – его досуг. И думается мне, те, кто считает, будто времени у них полным-полно, зачастую убеждаются, что их иллюзия обоснованна. А ежели это так, занятно, что правило это не всегда применимо к вещам менее ценным, таким как деньги. Что ж, из всего этого богатого запаса времени он легко мог выделить пару часов на то, чтобы пройти три мили, потолковать со мною и вернуться. В конце концов, он и сам был охотником – в наших краях все охотники! – и с удовольствием дал мне пострелять золотистых ржанок, так же, как с удовольствием спустил бы своих поджарых псов на зайца.