Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 22)

Я прошел насквозь и наступил на белую самоочевидную отметину; зеркало поднялось и встало на место за моей спиной, а я оказался в темном каменном коридоре. Я ощупал крупные серые камни стен: ну, то есть я на ощупь определил, что это серый известняк, – спичек-то при мне не было. Куда бы ни уводил этот коридор, теперь мне было где спрятаться – и наверняка в его конце нетрудно выбраться наружу, если всегда носить с собой спички; нет смысла засекречивать еще и выход; но без спичек идти в темноте придется очень медленно, я ведь знал, что где-то там есть лестница, ведь библиотека находится на втором этаже, а мой отец вышел из тайного хода во двор. Я осторожно прощупывал ногой каменный пол впереди себя при каждом шаге и наконец дошел до ступеней – до витой лестницы, по которой спустился на первый этаж и уперся в стену. Но на стене легко отыскалась ручка – примерно на той же высоте, что ручка любой двери, и, когда я с силой за нее потянул, она отъехала вправо, и небольшой фрагмент стены чуть провернулся наружу – обозначился узкий проем, ровно такой, чтобы мне протиснуться. Первое, что я сделал, выбравшись наружу, – это закрыл каменную дверцу, а затем, оглядевшись, обнаружил, что стою под увитой плющом стеной, хорошо мне знакомой, и отметил, что основной ствол плюща когда-то давным-давно изогнули так, чтобы отодвинуть подальше от щели над дверцей, и что усики, которые могли бы затянуть дверь, мешая ей открываться, были аккуратно срезаны – похоже, перочинным ножичком, – причем срезаны неровно. Над щелью нависали листья, но не усики, и на расстоянии какого-нибудь ярда разглядеть дверь было уже невозможно. Щели, которые я видел, приглядевшись повнимательнее, были когда-то замазаны известковым раствором – известка, верно, раскрошилась и осыпалась, когда отец бежал, и я взял себе на заметку подмазать раствором в нужных местах до того, как садовник снова придет обрезать плющ. Было еще совсем рано, утро выдалось хмурое и промозглое; и, похоже, снаружи каменная дверь не открывалась. У меня зуб на зуб не попадал, тем более что ночь я провел без сна; я гадал, как бы мне теперь попасть внутрь, когда завидел, что над одной из труб курится дым. Так что я обошел дом кругом и подошел к двери черного хода. Даже там мне пришлось попотеть, чтобы привлечь внимание Мэри – она уже хозяйничала на кухне – и при этом не потревожить полицейского, которого поставили здесь специально для того, чтобы быстро и эффективно воспрепятствовать такого рода попыткам проникнуть в дом. Я изрядно пошумел, прежде чем Мэри наконец вышла, но в конце концов в дом я все-таки попал, не разбудив полицейского.

– Я тут обошел вокруг дома – хотел убедиться, нет ли где чужих, – объяснил я Мэри и ни словом не обмолвился о том, как именно оказался снаружи: сколько бы Мэри ни недоумевала про себя, ничего больше она от меня не узнала.

А я улегся в постель и проспал допоздна. После завтрака я решил потолковать с констеблем.

– Мне не нужна охрана, – заявил я. – В ней нет никакой нужды.

– Еще как есть, сэр, – заверил он. – Мы разыскиваем тех четверых, что приходили за мистером Перидором. Мы знаем, кто они такие. А они пустились в бега: дома их нету.

– А разве они живут не за холмами далеко отсюда? – спросил я.

– Так и есть, сэр, – кивнул он. – В четырех-пяти милях за Гуррагу.

– Тогда зачем бы им приходить сюда? – удивился я.

– Так они ж знают, что мы их ищем, – отвечал полицейский. – А если их схватят, опознать их сможете только вы. Стало быть, проще вас пристрелить, верно, сэр? Прошу прощения за прямоту.

– Да, это бы им здорово облегчило жизнь, – согласился я.

– Вот именно, побей меня Бог, – кивнул он. – Им позарез надобно от вас избавиться. Это они бы правильно поступили. Я имею в виду, с юридической точки зрения, сэр. Вы сами подумайте, как много значит ваше свидетельство против них на суде. Знамо дело, на их месте всякий бы вас пристрелил. Однако ж мы им не дадим.

После этого разговора я никак не мог избавиться от чувства, что констебль, пожалуй, прав. Если задуматься о судебном разбирательстве, станет ясно, что я – главное препятствие для вынесения оправдательного приговора; а эти люди, надо полагать, про суд не забывают, раз уж от полиции скрываются. Я проторчал в библиотеке все утро, упражняясь соизмерять шаги так, чтобы от отметины на ковре переступить точно к самому краю деревянной стенной панели. Три шага со всей очевидностью срабатывали так же, как три ключа, которые порою используют для открывания сейфа; если поставить ногу только на одну или на две точки, механизм не запускался. Мне казалось, в течение дня пятеро полицейских вполне способны патрулировать усадьбу, но как им это удастся после наступления темноты – у меня в голове не укладывалось. Мне становилось все неуютнее. Я попытался успокоить себя напоминанием о том, что, если бы тот человек, которого я впоследствии повстречал в Гуррагу, и впрямь хотел меня убить, он бы не стал говорить ничего такого, что помогло бы мне защититься – например, о том, что надо брать упреждение за фут, ежели с расстояния в сотню ярдов целишься в человека, идущего шагом. Но за этой мыслью вскоре последовала и другая: на тот момент он не знал об опасности, ему угрожающей; кроме того, эти люди обычно стреляют в затылок с расстояния в ярд – за сотню ярдов от цели они, как правило, не разгуливают. Кроме того, он в четверке явно не главный. Но скоро меня отвлекли другие соображения, и первое состояло в том, что я мог бы сам отвезти свой ягдташ с бекасами к миссис Лэнли. Кроме того, если я хочу получить пресловутую справку, освобождающую меня от необходимости возвращаться в Итон, именно сегодня мне следует наведаться к Маккласки. Само собой, первым делом – Клохнакуррер, а Маккласки уже потом. Я сообщил о своих планах констеблю – его, кстати, звали Гейган, – и он сказал, что проводит меня до сторожки, а двое полицейских поедут со мной в двуколке.

Так что после обеда я выехал в двуколке вместе с Райаном, Гейган со своей винтовкой прошел с нами полпути до сторожки, а уже в воротах к нам сзади подсели сержант и еще один полицейский.

Я привез миссис Лэнли своих бекасов. Днем раньше я уже послал ей шесть штук, но я объяснил, что те были мелкими, там и есть-то нечего; а вот теперь я подстрелил целых восемь. Я свято верил, что миссис Лэнли, конечно же, ни на минуту не усомнится: я приехал единственно с этой целью и ни для чего больше. Наедине с Лорой я пробыл недолго, но мы немного прогулялись до ее альпинария, в котором в это время года, понятное дело, почитай, одни только камни и были – по мне, так очень красиво. Мы принялись строить сумасбродные планы – дойти однажды по болоту до того самого места у низкого горизонта, куда при мне так часто взирал Марлин, а потом и еще дальше, до самого моря; а оттуда мы на закате посмотрим вдаль – и, может статься, увидим в небесах отблеск того самого сияния, что струят из-за горизонта цветущие яблони. Для грез юности это ведь не расстояние – на крылах грез куда только не улетишь! – впрочем, посмотреть на отсвет яблоневого цвета в небесах над Атлантикой мы так в итоге и не собрались.

Потолковав про Тир-нан-Ог, мы с Лорой вскорости распрощались, и я отправился к Маккласки: жил он неподалеку от Хай-Гаута. За ним ухаживала его жена – я так понимаю, она переболела оспой много лет назад; миссис Маккласки крикнула мне, чтоб я держался от них подальше, но я взялся рукой в перчатке за створку двери, и открыл ее, и перешагнул через порог, оттуда передал больному привет и уехал восвояси. Я вернулся к себе, и написал доктору, и вложил в конверт записку от сержанта, в которой тот подтверждал, что своими глазами видел, как я входил в дом больного, – тем самым, на мой взгляд, подразумевалось величие закона как такового.

Вечерело; я устроился в библиотеке, оставив дверь открытой, чтобы слышать шаги на лестнице. Я написал отцу – мне хотелось рассказать ему, что я обнаружил секрет потайного хода, а то вдруг он расстраивается, что не может дать мне знать, как действует механизм, или строит какие-нибудь мудреные планы, как бы втайне сообщить мне эти сведения. Я выразился так: «Я тут в библиотеке книги о путешествиях почитываю: вдруг и мне однажды доведется попутешествовать. Я открыл три, а четвертую уже и закрыл». Вышло неуклюже, но сама эта нескладность даст отцу понять, что я пытаюсь до него что-то донести, и он поймет, что именно; но если письмо перехватят чужие, они ничего из него не узнают.

Я поужинал и вернулся в библиотеку, снова оставив дверь на лестничную площадку открытой. Я допоздна засиделся у очага с книгой в руках: после разговора с Гейганом я ощущал себя неуютно, и мне очень не хотелось покидать ту единственную комнату, где я, как мне казалось, был в безопасности. Наконец я решил, что пора бы и на боковую, и все-таки тянул время, позволяя себе задержаться еще чуть-чуть. В доме воцарилась тишина, как если бы само время уснуло; и в этой тишине я услыхал полицейский свисток – причем совсем близко, снаружи. Я понял, что Гейган обнаружил тех, кого поджидал, и что не пройдет и нескольких минут, как из сторожек сюда примчатся сержант и остальные трое. В этот час, заслышав в тишине дома свисток Гейгана, я впервые порадовался, что ко мне приставили полицейскую охрану. Я подождал – и вот на лестнице раздалась тяжелая поступь, даже раньше, чем я ожидал: впереди шел кто-то один, а за ним еще трое. Гейган остался снаружи – и время от времени свистел в свисток. Я слышал, как под его сапогами поскрипывает гравий.