Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 21)

– Выходит, луна сама творит музыку?

В вечерней тишине Марлин долго глядел на луну; затем снова покачал головой и сказал:

– Не для нас.

В тот раз я не добыл гуся. Луна стояла еще невысоко, когда прилетела стая и прошумела где-то поблизости: я слышал резкие птичьи кличи, но, хотя небо словно бы полнилось светом, в нескольких шагах от нас все тонуло во мраке. Я слышал, как гуси опустились на болото, укрытое густой и черной ночной тьмой; я слышал, как захлопали их крылья: стая пошла на снижение; какое-то время слышал их голоса; затем наступила тишина. Я подумал, что сумею подкрасться к гусям в темноте, и шепнул об этом Марлину. Марлин уверил меня, что это невозможно, но я непременно должен был убедиться сам, на собственном опыте. Я с превеликим трудом пробрался через болото в ночи – а гуси загоготали и улетели.

Благодаря луне мы выбрели из болота и спустя полчаса уже вернулись в дом. Мать Марлина стояла снаружи – черным силуэтом на фоне мерцающей белой стены – и молча смотрела на луну. Марлин подошел к ней, повернулся, проследил ее взгляд; теперь уже оба они безмолвно взирали на луну, а я замер рядом, не говоря ни слова.

– Дивным сиянием озаряет она яблоневый цвет в садах Тир-нан-Ога, – наконец проговорил Марлин.

– Для Ирландии она сияет, – оборвала его мать. – Ни в каких иных землях такого света нету. Даже в Тир-нан-Оге. А когда Ирландия обретет свободу, мы построим города с золочеными шпилями: они станут отражать свет, которому подивится сама луна!

– Все золото городов, все золото, что еще лежит в земле, не сравнится с лучезарным цветением Тир-нан-Ога, когда сады отзываются лунному свету, – упрямо твердил Марлин. – Для Страны Вечной Молодости сияет луна – вот для кого!

– А вот и для Ирландии! – закричала его мать.

Я никогда прежде не видел, чтоб они ссорились, и знать не знал, что тут сказать. А Марлин устремил взгляд вдаль, за болота; о матери он словно позабыл.

– Для Ирландии она светит, – не унималась миссис Марлин. – Ты только глянь на золотые воды! Глянь на холмы под луной! Ты послушай, послушай!

Мимо с уханьем пролетела белая сова.

– Вот! Уж она-то знает, да, знает, – закивала старуха.

Сова крикнула еще раз – уже издалека и исчезла за пределами слышимости. Миссис Марлин резко обернулась к сыну.

– И ты станешь мне тут говорить, будто луна озаряет таким светом какие-то еще земли помимо нашей? – вопросила она.

Но Марлин завороженно глядел вдаль и ее так и не услышал.

– Доброй ночи, Марлин, – попрощался я.

Он не ответил.

– Доброй ночи, миссис Марлин, – промолвил я.

Но старуха все кричала на сына:

– Для Ирландии луна светит, для одной только Ирландии, говорю тебе!

Так я их и оставил.

Глава XVIII

В необъятном безмолвии, пронизанном лунным светом, я покатил домой, размышляя по дороге о таких вещах, что не дают мне покоя и по сей день. Трудно подобрать им название – я ведь не поэт, не художник и не музыкант, но всего лишь праздный бездельник, набрасывающий мемуары, поэзии не вовсе лишенные, – только потому, что это воспоминания юности, а вовсе не благодаря каким-то моим талантам; и на бумаге этой я хотел бы увековечить все то, с чем имеют дело художники, музыканты и поэты – особенно музыканты, сдается мне, ведь словами всего этого не передашь. Но если вкратце, я гадал про себя: неужто весь этот небесный купол, по всей видимости только что омытый жидким золотом, и луна с ее горами, и темные холмы Земли, и благоговейный трепет и тайна, разлитые между ними, – неужто они настоящие и осязаемые, как подсказывали мне чувства, или истина ходит только теми путями, что доступны разуму? Что ж, я так никогда этого для себя и не решил, да и сейчас решить не могу. Я стану записывать факты; уж с ними-то никаких проблем нет. Когда мы добрались до сторожки у ворот, там снаружи ждали двое с винтовками за плечами; еще до того, как они заговорили, я сразу понял, в чем дело: мне предоставили полицейскую охрану. Я всегда знал: один из лучших способов оценить, насколько в стране уважают закон, – это посмотреть, каким оружием снабжены блюстители закона: в Англии это небольшие полицейские дубинки, во Франции – палаши, во многих странах – револьверы, а в России полиция привыкла использовать пушки.

– Нас прислали вас защищать, сэр, – объяснил один.

– Вижу, сержант, – кивнул я. – А что, если преступники проникнут через другие ворота?

– А мы там еще двоих поставили, сэр, – ответствовал он.

– А если через стену перелезут?

– Один полицейский дежурит в доме, – сообщил он. – И раз в несколько часов мы патрулируем имение.

– Доброй ночи, – промолвил я. И мы покатили дальше, к дому.

Понятное дело, это майор Уэйнрайт расстарался; меня-то идея полицейской охраны совершенно не порадовала. Я понимал, что толку в ней чуть; а что еще хуже, я стал соблазнительной мишенью – теперь, с вероятностью, меня захотели бы подстрелить даже те, кому до сих пор это и в голову бы не пришло.

Райан о присутствии полиции предпочитал не заговаривать, так что я остался наедине с собственными мыслями. И подумал я вот о чем: теперь, когда меня так и толкают навстречу неприятностям, мне, вероятно, понадобится защита, которой обладал мой отец и которая спасла ему жизнь; так что мне обязательно надо отыскать дверцу потайного хода самому, ведь отец ни за что не напишет о ней в письме, которое, чего доброго, прочтут те самые люди, которые и послали четверку головорезов в Хай-Гаут.

О полиции я услышал снова уже от дворецкого. Двоих предполагалось устроить на ночь в старой сторожке у ворот, через которые я въехал; еще двое приютятся в сторожке поменьше – у ворот, которыми мы почти никогда не пользовались; и одного уложили в самом доме. Я по-быстрому поужинал, затем пошел в библиотеку и до самой ночи занимался тем, что изучал каждый квадратный дюйм рамы зеркала с методичной дотошностью, которая, я был уверен, рано или поздно позволит открыть любой секрет или даже формулу в математике или в естественных науках. Прежде я рассматривал наиболее вероятные места: края орнаментов, за которые удобно ухватиться рукой; выступы, на которые можно надавить большим пальцем, отваливающиеся фрагменты старой резьбы и даже трещины, в которые удалось бы вставить лезвие ножа словно ключ; я искал в течение трех четвертей часа, пока занудность этого занятия не возобладала над любопытством. Но теперь мной двигал более веский побудительный мотив, нежели праздное любопытство, и я исследовал каждый кусочек рамы так же тщательно, как по ней прошелся мастер-позолотчик много лет назад. Я пропустил только те части, до которых отцу не удалось бы дотянуться легко и быстро, ведь он исчез мгновенно и беззвучно, словно канул в туман. Он будто бы сквозь стену прошел. На самом деле эти слова и оказались ключом к разгадке, ведь отец именно что просто-напросто шагнул в никуда – не отодвигая задвижек, не отпирая потайных замков; но минуло много часов, прежде чем в голове моей всплыла эта фраза, и прошло немало времени, прежде чем она направила меня на путь истинный. Но наконец я попытался подойти по прямой вплотную к зеркалу: по-видимому, именно так мой отец и скрылся – молча, в полной тишине. Я просто проверял, какая часть зеркала при таком подходе окажется у меня под рукой – ведь я всю ночь пытался нащупать какой-нибудь механизм, открывающий дверцу. Я повторял свою попытку снова и снова, полагая, что секрет потайного коридора мне и впрямь понадобится, причем очень скоро. Рассвело; сквозь щели в ставнях пробились лучи зари, а я так и не сдвинулся с мертвой точки. Я отдернул шторы и погасил лампы; когда же посветлело еще больше, я увидел перед собою несколько иную картину, нежели та, которую я изучал всю ночь напролет. Мне казалось, я уже все перепробовал; но теперь в резьбе проступили разнообразные мелкие детали, и я снова опробовал их все. И тут в более ярком свете, пока я снова и снова подходил к зеркалу, проверяя, какой фрагмент рамы ляжет мне в руку легко и естественно, я заметил, что небольшой кусочек ковра – несколько дюймов, не более! – по узору отличается от всего прочего. На этот-то элемент орнамента – заостренный, как носок башмака, – я и наступил. Сдается мне, секрет и впрямь был хорошо запрятан: я провозился восемь с половиной часов, пытаясь его разгадать и ни на что другое не отвлекаясь, когда зеркало опустилось прямо передо мною, совершенно бесшумно, вот разве что капля-другая масла брызнула. Механизм сработал четко и аккуратно, но ничего сложного в нем не было: все, что требовалось, – это направиться прямиком к зеркалу, как будто собираешься пройти насквозь, – и так оно и получалось. Левая нога в двух шагах от потайной дверцы должна была опуститься точно на отметину посреди ковра, после чего длина следующих двух шагов определялась расстоянием, оставшимся от отметины до зеркала; и если выверить их правильно, третий шаг приходился точно на железную пластину в форме подошвы башмака, выкрашенную белой краской, которая обнаружилась по другую сторону от зеркала, примерно в футе ниже уровня комнаты. Если наступить на этот белый «след», дверца закрывалась. Вот теперь я понял, как моему отцу удалось беззвучно исчезнуть за несколько секунд до того, как чужаки ворвались в библиотеку.