Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 17)

– Выходит, это у вас святая реликвия такая.

– Нет-нет, что вы! – возразил было я.

Не успел я его остановить, как он уже и перекрестился. Я попытался его вразумить, но он сказал только:

– Простите меня, друг мой, если я обвинял вас в несерьезности. Теперь я понимаю: такова ваша религия.

– Да нет же, – запротестовал я и, видя, что переубедить его у меня не получается, обратился к Лоре, понимая, что уж ей-то это под силу, и попросил: – Пожалуйста, объясните месье атташе все как есть!

А Лора возьми да и скажи:

– Да, такова наша религия.

Я был в отчаянии.

– Что вы о нас подумаете? – воззвал я к месье Альфонсу.

– Друг мой, – промолвил он, – я с уважением отношусь к любой религии. Я занимаю не самый высокий пост – напротив, очень скромный. Но я и нынешнего своего положения не достиг бы, если бы не выказывал уважения к чужой религии везде и всегда.

И он обернулся к старому облезлому хвосту и снова перекрестился.

– Вот то-то же! – только и сказала ему Лора.

Но я снова опережаю мою историю на пятьдесят два года: просто события вчерашнего дня нарушили заведенный порядок, в соответствии с которым я пописывал свои мемуары каждый день – так иной человек ведет дневник. Что ж, пятьдесят два года назад я показал этот лисий хвост Лоре Лэнли, и она рассматривала его все в том же благоговейном молчании, из-за которого месье атташе так странно повел себя не далее как вчера. Как легко могла она заполучить этот хвост себе! – думается, она как-то по-особенному глянула на распорядителя (я ничего такого не заметил) или, может, просто отвернулась от него, так что я оказался следующим на очереди. Я никак не мог отдать ей хвост – такими сокровищами простые смертные не обмениваются, их получают не иначе как прямо из рук распорядителя охоты на лис. Лора не сводила с трофея глаз, пока мы с ней шли к дому, разговаривая об этом великом дне, только что прожитом, который запомнился столь многим! А многие ли не позабыли о нем до сих пор?

Глава XV

Должно быть, чай подали совсем рано – помню, как мы с Лорой после чая вышли в сад и солнце еще не село. Мы прогуливались по усыпанным гравием дорожкам между кустами; по-видимому, вечер выдался теплым. Думается мне, неспешные прогулки в месяце январе после заката в тех широтах сейчас меня бы просто угробили; так что, вероятно, для того, чтоб согреть нас, того тепла, которое приходит вместе с заревом западного неба, на самом деле недостаточно без надежд и чувств, навсегда оставшихся в прошлом. Их лучезарное великолепие нас, должно быть, и согревало. О чем мы разговаривали, уж и не помню. Зато помню, что в какой-то момент, пока мы прохаживались туда-сюда тем вечером, мне вдруг захотелось рассказать ей о чужих землях, о тамошних народах и диковинках, ей неведомых; да только мне не доводилось еще попутешествовать по свету, а окрестности она знала лучше меня, и не было таких мест, о которых я мог бы поведать ей хоть что-нибудь, и мой мальчишеский порыв едва не пропал втуне. И тут я вдруг вспомнил про Марлина, и про путь через болота к заводям, мерцающим в солнечных лучах, а оттуда, как он частенько мне рассказывал, болото сужается, с обеих сторон стиснутое дорогами и рельсами, и однако ж тянется беспрепятственно до самого океана, а там от берега уже рукой подать до волшебной земли, к которой устремляются грезы немногих избранных. Обо всем об этом я вполне мог ей рассказать. И вот я заговорил про Тир-нан-Ог, землю вечной молодости. Лора заслушалась; глаза ее потемнели, и я понял, что ни одна страна, в которой я побывал бы, если бы только мог себе позволить последовать за непоседливым духом юности, не пробудила бы в ней такого интереса, как упоминание про Тир-нан-Ог: ведь, находясь вне пределов географии, Тир-нан-Ог неодолимо притягивает и манит к себе в сумерках – вот Марлин, например, отдался этому соблазну душой и телом. Воистину странно, что разговоры о Тир-нан-Оге словно бы укрепляют его границы; и, фраза за фразой – точно путник шаг за шагом идет на запад сквозь сумерки, – Тир-нан-Ог приближается. Поверх кустов и сквозь ветки вечнозеленых деревьев, сейчас почерневших с приближением ночи, которая обход свой, по-видимому, начинает именно с них, мы оба поглядели на запад, туда, где таял день. На каких таких берегах? – гадали мы.

Для начала я спросил Лору, верит ли она, что болото тянется до самого моря, как утверждает Марлин; и она целиком и полностью с ним согласилась. Стало быть, с географией разобрались. Затем я осторожно заговорил об ирландских легендах – так путешественник рассказывает о чужих землях, опасаясь, что в тамошние чудеса никто не поверит; а она в свой черед поведала мне и другие предания нашей родной земли. Неверие, пусть даже безоружное, не подкрепленное насмешкой, навсегда изгнало бы Тир-нан-Ог из моих мыслей – возможно, что и к лучшему, даже если рассматривать одни только мои интересы в этом мире; но предания, которые Лора почерпнула в старинных сочинениях на задворках истории, а я – из рассказов Марлина, так подкрепляли друг друга, что перед нашим изумленным взором словно бы постепенно возникала новая земля, с реками и садами, открытыми нашим надеждам; а ведь сколь многое в жизни ничуть не достовернее такого видения! В тот вечер нетрудно было поверить в такую страну – если я и впрямь в нее поверил! – ведь я бродил в ирландских сумерках бок о бок с юностью в зените ее торжества и всемогущества. На какие только чудеса не способно такое великолепие? Что до бессмертия в неувядающих садах Запада, в нем тоже странно было бы усомниться – при нашей-то твердой убежденности, что светозарная юность пребудет с нами вечно, а тогдашние сокровенные стремления сердец наших никогда не угаснут. Время казалось нам серым призраком, что является другим людям, а вовсе не нам, словно привидение из страшилки, рассказанной у уютного очага, – а отнюдь не силой, которая уже легонько коснулась нас одним пальцем и которую нам стоило бы опасаться.

Тогда-то я и рассказал Лоре про Марлина, а Марлин стал для нас первопроходцем в этом незнаемом новом мире, что мы для себя открыли, – чем-то вроде привратника на границе волшебной страны. Он, конечно же, был подданным Тир-нан-Ога – и, однако, жил здесь, на твердой и незыблемой земле, нанесенной на все карты; и мысль о нем служила связующим звеном между этими двумя странами, так же, как их связывала воедино залитая солнцем полоса воды у горизонта болота всякий раз, как я смотрел в ту сторону. А еще я немного рассказал Лоре про миссис Марлин, и про ее ведовство, и как она напророчила мне Клоннабранн; так что после того вечера, всегда, когда мы с Лорой беседовали вдвоем, разговор наш словно бы подцвечивала некая магия на фоне непреходящего ощущения чуда, другим недоступного, или это мне так казалось: как будто мы с Лорой стояли вместе перед пологом из редкостной ткани, завешивающим кабинет писателя или драпирующим окна, что глядят с отвесной башни вдаль, на заколдованные земли. И вот, пока небо гасло и ликующее буйство красок полыхало все жарче, а в дремотный воздух на цыпочках прокрадывалась тайна, мы снова заговорили про Запад и про Страну Вечной Молодости. А если Тир-нан-Ог скорее основан на грезах нескольких мечтателей, которых, боюсь я, становится все меньше и меньше, нежели списан с какой-нибудь там земли, что, возможно, лежит в Атлантическом океане чуть поодаль от нашего побережья, тогда не подсвечены ли его сумерки нашей с Лорой любовью, которая воспряла и заблистала, пока мы беседовали про Тир-нан-Ог? Любовь эта осияла всю мою молодость и озарила мне многие годы; так, может статься, лучи ее согревали и яблоневый цвет на тамошних неувядаемых ветвях?

Эти мысли я доверил бумаге не далее как сегодня, а потом показал отцу Свлоненскому – он живет за собором, неподалеку от моего дома, – и спросил, не затрагивают ли они благополучие моей души. Святой отец заверил меня, что никакой угрозы нет, но в те времена, о которых я пишу, душа моя и впрямь подвергалась опасности.

Глава XVI

После той прогулки по саду я поехал домой, всецело положившись на добрую старую здравомыслящую лошадку. Если бы сегодня я пошел обратно пешком – ах, нет, я ж уже говорил, я, верно, не пережил бы этой холодной ночи; но будь я в том саду по-прежнему молод и будь юна Лора, я бы, верно, уехал в автомобиле, притом что за руль мне садиться не следовало бы. Или, может, машина развеяла бы мои грезы, как это они, машины, умеют, и я переключал бы передачи, не повредив сцеплению, и позабыл бы про Тир-нан-Ог? Но, сдается мне, мой старый коняга все понимал и благополучно довез меня до дома, а моя голова полнилась возвышенными мыслями и видениями земного счастья – видениями, границы которого плескались о берега Страны Вечной Молодости, словно нарастающий прилив.

Близилось полнолуние, гунтер мой охромел; стало быть, пришло время наведаться на красное болото; и следующим же утром Райан снова отвез меня в Клонру. По дороге мы беседовали об истории, истории таких людей, как я, и таких, как Райан, – не о королях Франции и их фаворитках, не о хлебных законах[15] или завоеваниях, но о лисе, и каким путем он побежал, и о тех, кто за ним гнался. То и дело принимаются законы, которые за десятилетие-другое меняют обличье сельской местности: небольшие наделы обносятся узкими земляными насыпями, изгороди затягиваются проволочной сеткой, а внимательный наблюдатель может заметить их воздействие на сады и кровли; а какой-нибудь особенно крупный закон способен на какое-то время затронуть даже людские привычки; но охота на лис – это наша история, равно как и все полевые забавы второго плана: гобелен, на котором вытканы фигуры верховых всадников с ружьями и гончих на вековечном фоне возделанных полей и ферм.