Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 18)

Я заметил, что Райан уже простил мне незадачу с гунтером: из чего я заключил, что, по всей видимости, на охоте я показал себя неплохо. Не то чтобы Райан когда-либо меня отчитывал, а потом брал свои слова обратно; и я не слышал, что такого рассказывали об этой охоте Райану, и ведать не ведаю, кто именно рассказывал. Теперь, когда в Ирландии мало не все сделались грамотны и газеты читают едва ли не в каждом фермерском доме, новости, пожалуй, распространяются помедленнее и куда меньше заслуживают доверия; а вот в тогдашние времена люди в красках говорили о том, что видели своими глазами, с теми, кто был в событиях живо заинтересован, и хорошая байка жила не просто дольше ежедневной газеты, но передавалась из поколения в поколение.

Подозреваю, хотя и не знаю доподлинно, что в тот день в Клонру наводили справки касательно личности незнакомца, который прождал три часа у обочины дороги, дабы удостовериться, что я благополучно вернулся с охоты. Так оно или не так, не скажу: я в точности последовал отцовскому совету из его последнего письма и в политику не ввязывался; но какое-никакое дознание наверняка проводилось, потому что на улицах не было ни души, все дома стояли запертыми, а если кого живого и видели, то разве что в полях, за работой. Крайне неудобно называть человека в длинном черном пальто «незнакомцем», а не по имени, которое я теперь знаю; но это было бы неблагоразумно и даже бестактно – в силу причин, о которых я скажу позже. Мы проехали мимо Клонру, – побеленные стены домов блестели в тишине – и добрались до борина: он уводил в ивняк, петлял между стволами и наконец, завидев болото, обрывался – словно бы страшась двинуться дальше. Бесспорно, в здешней земле, на которой жили Марлины, ощущалось что-то нездешнее – волшебные чары, не иначе; они вполне могли внушить благоговейный ужас такой упорядоченной сущности, как дорога, или ее младшенькому сородичу, борину. Нет, я не думаю, будто это миссис Марлин зачаровала землю; мне скорее кажется, что, поскольку всю свою жизнь миссис Марлин прожила в диком ивовом краю рядом с хмурым болотом, которое в этой равнинной местности словно бы вздымалось подобно горе, само диковинное прибежище и наделило ее некоей силой – уж в чем бы эта сила ни заключалась. Безусловно, склонности, привычки и способности жителей города, которые живут среди себе подобных и со всех сторон окружены творениями рук человеческих, неизбежно отличаются от обычаев той, чье единственное общество – голоса кроншнепов, звенящие над бескрайними пустошами; кто узнаёт о смене времен года по вариациям птичьих нот; на кого луна смотрит сквозь ивовые ветви по-добрососедски, запросто, – не то что в городе! – и кому белый туман, клубящийся над болотами в ночи, представляется дружественным духом. Будь это не так, мы бы не ощущали на себе влияния местности и ландшафтов, а это значит, что Мать-Земля не имела бы права голоса в воспитании своих детей.

Кажется, мой отец когда-то намеревался обнести эту землю металлическим забором – от борина до самого болота, чтобы тем самым, с помощью речушки, огородить заросший ситником участок под выпас для двух бычков, но когда работники пришли рыть ямы для столбов, миссис Марлин обожгла их таким яростным взглядом, что в итоге ничего из этой затеи не вышло и все осталось как есть. Эта земля и речушка, по ней протекающая, были в глазах старухи чем-то настолько первозданным и священным, что поменять в них хоть что-нибудь казалось ей вопиющим святотатством, все равно как для нас – задержать на час-другой прилив и отлив (если бы такое было возможно) или по-новому расставить звезды в созвездии.

Марлина я застал – как заставал не раз – на краю болота: он, по обыкновению своему, завороженно глядел вдаль, туда, где широкие заводи у горизонта словно бы вбирали в себя солнечный свет.

– Ага, мастер Чар-лиз, – воскликнул он, завидев меня, – а я вас жду. Нынче полнолуние, бекасы все слетятся на красное болото.

– Марлин, а гуси? – спросил я.

– Одному Господу ведомо, – отозвался он. – С тех пор как их стреляли, больше трех недель прошло. Побей меня Бог, может, и объявятся.

Потом он оценил ветер – просто повернулся и подставил ветру лицо, пока не услышал его шум поровну в обоих ушах, и мы, не мешкая, зашагали через участок болота прямо навстречу ветру, к невысокой гряде холмов, что ограничивала вереск со стороны Гуррагу.

– Как охота, удалась? – полюбопытствовал он.

– Вполне, – ответил я.

Звук наших голосов вспугнул бекасов.

– Не стреляйте, – предостерег Марлин. – Когда идешь против ветра, в бекаса ни в жисть не попасть.

Такова была его привычная манера поклоняться златому идолу Такта пред богиней Истиной, если они стоят на пути друг у друга. Я внял его доброму совету, и мы снова заговорили о вчерашней охоте на лису, и я рассказал ему, как его мать напророчила, где именно закончится эта великолепная скачка.

– Кому ж и знать, как не ей, – только и сказал он.

– Да откуда ж она знает? – спросил я.

– Знает, побей меня Бог, – отозвался Марлин.

И больше я не допытывался.

По правую руку от нас болото просматривалось до самого горизонта, и, пока мы шли, я подмечал, как Марлин то и дело оглядывается в ту сторону, и знал, что мысли его уносятся вдаль по тропам среди мхов и зыбунов на болоте, протянувшемся до самого побережья, и к острову, что лежит неподалеку от берега. Но в этом мире, к которому тотчас же и возвращались его мысли, его единственной заботой было дать мне сегодня всласть поохотиться. Я снова попытался заставить его отречься от опасной ереси, но слова мои звучали жалко и неубедительно, ведь мы-то с Лорой только и говорили, что про Тир-нан-Ог: он был больше, нежели просто темой для беседы, – к этому острову летели наши души, в тамошних садах они встречались; до сих пор, если мне снится, что я молод, именно туда устремляются мои грезы, и доныне Лора там, вместе с ними. И если при свете дня я порою задумываюсь о священных вещах, Небеса ведь не поставят мне в вину все эти заблуждения и легкомысленные сны, которые и теперь-то приходят нечасто, а однажды, чего доброго, и вовсе прекратятся.

Дойдя до сухого участка земли под низкими холмами, мы повернули и зашагали через болото: теперь горизонт просматривался по левую руку от нас – ну и тропа к Тир-нан-Огу, как же без нее. Выбрав в качестве ориентира белую крапину домика на соседней гряде холмов, я зашагал в том направлении и шел все утро. Теперь ветер дул нам в спину или даже, точнее, из-за моего левого плеча, так что Марлин держался справа от меня, и бекасы, которых он поднимал, в большинстве своем летели мне наперерез. Стрелял я неважно; но из всех мыслимых оправданий, к которым только прибегают охотники, промазав по бекасу, на сей раз у меня была причина вполне уважительная. После вчерашней скачки у меня одеревенели все мышцы – как оно всегда бывает после первой охоты в году, разве что мне и до того случилось бы много поездить верхом; а когда стреляешь бекасов, то, прежде чем прицелишься в верткую птицу, необходимо в первую очередь твердо держать равновесие. Каждый шаг по болоту нужно делать со всей осмотрительностью: если положиться на авось, то шансы равны – либо ступишь на твердую почву, либо нырнешь в безмолвный ил, про который Марлин говаривал, что дна там нету. А бекас нечасто поднимается именно в тот момент, когда ты крепко стоишь обеими ногами на земле, так что иногда приходится стрелять с одной ноги, и даже целиться одновременно с шагом вперед, и нажимать на курок, еще толком не поставив ведущую ногу на кочку; ведь если сперва озаботиться тем, куда шагнуть, бекаса поминай как звали – не успеешь к нему обернуться, а он уж унесся вдаль над проблескивающими бочажинами и темным вереском. Для идеального равновесия, когда можешь, не задумываясь, шагнуть куда угодно и при этом сосредоточенно целиться, нужны гибкие, пружинистые ноги, а, невзирая на молодость, все мои мышцы, необходимые для удержания равновесия, одеревенели и ныли. Даже мои руки, хоть это было уже не так важно, – в частности левая – двигались чуть медленнее обычного; так что каждый бекас имел гандикап в свою пользу на пятую или, может, десятую долю секунды, а бекасу больше и не нужно. На моей стороне были утешения Марлина, всегда уместные, всегда достаточно разнообразные – образные и вместе с тем не переходящие той границы, за которой любое несоответствие истине будет бросаться в глаза. К часу дня мы еще не выбрались из болота и до сухой земли было далеко; я подстрелил нескольких бекасов, и среди миллиона островков на болоте мы выбрали один подходящий и устроились среди вереска пополудничать. Я снова предложил Марлину бутерброды, но он отклонил угощение с вежливым безучастием – так воспитанная собака откажется от охапки травы; не то чтобы собаки совсем не едят траву – едят, но редко, и предпочитают косточку; вот так и Марлин предпочитал виски. А пока я сидел там, устроившись посреди болота, под мягким ветерком, я вдруг подумал, что через каких-нибудь несколько дней мне надо бы вернуться в Итон – разбираться в тонкостях очередного греческого глагола.

– В четверг я возвращаюсь в Итон, – сообщил я Марлину.

– Хорошая школа, – кивнул он.