Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 16)

– Вы в порядке, мастер Чар-лиз?

– В полном, – заверил я.

– Что ж так подзадержались-то? – пожурил он. – Я тут три часа жду.

– Славно поохотились, – объяснил я.

– Хвала Господу, – воскликнул он.

А я рассказал ему, как от ивовой рощицы под Клонру мы доскакали аж до Клоннабранна. В темноте я не видел его лица, но знал, что он смотрит на меня и дивится.

– Выходит, вы и конец охоты застали, мастер Чар-лиз? – спросил он.

– Застал, – отозвался я.

Собеседник мой снова вознес хвалу Господу и сказал:

– Теперь все наши джентри вас знают, мастер Чар-лиз; вам без батюшки вашего не так одиноко будет.

И я потрусил дальше.

Когда мы пешком добрались до нашей сторожки со стороны дороги на Клонру – усталый конь плелся по пятам за мною, – сонный привратник, который уже давно спал бы, если бы не я, отворил ворота и, впустив нас, снова запер их на ночь. Я тоже засыпал на ходу; мы едва парой слов обменялись. Помню, в имении догорали костры: работники заботливо собрали ветки, пообломанные снегом, и теперь их жгли; но огни эти больше походили на костерки, которые зажигают гномы, чтобы потихоньку погреть бурые ладошки, пока людей поблизости нету. Потом я имел долгий разговор с Райаном, но кто и что сказал, я давно позабыл. Зато помню, как ярко горел свет в прихожей, когда я вернулся, – аж глазам больно. Как ни странно, есть мне почти не хотелось. Вот и все, что я помню о том вечере.

На следующее утро я проснулся ни свет ни заря. Проснулся с тем отрадным чувством, когда знаешь, что в одной комнате с тобою лежит сокровище, – так, наверное, радуется про себя пират, которому в одночасье перепала щедрая доля сокровищ Испании, или какой-нибудь купец или флибустьер, которому только что отсыпали в кошель доверху жемчуга – осталось только нанизать. На моей подушке лежал свежедобытый, невыделанный лисий хвост – чучельнику предстояло лишь самую малость его подправить; облезшие останки этого самого хвоста висят тут, на стене рядом со мною, и, глядя на них, месье Альфонс сетует, что англичане – народ несерьезный; а я ему напоминаю, что я не англичанин, но представитель Ирландского Свободного государства, и месье Альфонс замысловато извиняется – на самом деле оно и не извинение вовсе, но совершенно обезоруживает.

Я поспешил на конюшню. Райан был уже там: сосредоточенно ощупывал переднюю ногу коня от запястья до путового сустава.

– Утро доброе, Райан, – окликнул его я.

– Нескоро он снова охотиться сможет, – отозвался Райан. – Добегался: вся нога отекла.

Я ушам своим не поверил и, не в силах сдержать досады, резко ответил:

– Не ты ли говорил, что у этого коня крылья растут?

– Так и есть, – кивнул Райан, – да только он, верно, все перья порастерял между домом и Клоннабранном!

В конце концов мне пришлось смириться с приговором Райана: обе передние ноги были горячими на ощупь; я понимал, что конь еще не скоро придет в форму.

Я задался целью написать мемуары об Ирландии, которая стремительно уходит в прошлое, – так, чтобы от нее осталось хоть что-нибудь, пусть только на полках, где книги спят мирным сном, и тревожат их редко, и на корешках мягко оседает пыль, по мере того как текут дни и годы, – и о псовых охотах, на которые, бывалоча, съезжались больше двух сотен всадников и по меньшей мере сотня щеголяли в красных рединготах, – а сейчас-то набирается от силы два-три десятка, пять рединготов за раз увидишь, и то много! – и о жизни ирландского джентльмена в своем имении. Я-то хотел вкратце, в свободные минуты, которых у меня тут в избытке, записать то немногое, на что способно сбивчивое перо, дабы не дать упорхнуть в забвение утехам и занятиям, которые Ирландия некогда знавала в изобилии. Поэтому все то, чего забвение никогда не поглотит и что переживет исторические хроники, для моей цели неважно. И однако ж не далее как вчера приключилось событие, на сторонний взгляд довольно-таки пустячное, которое и увело мои воспоминания далеко в сторону от той работы, которую я им назначил, и я снова задумался о наипервейшем и самом главном из тех неизменных начал, что времени неподвластны. Все утро я писал мемуары и настолько ушел в мысли об Ирландии, что либо они, либо некий непроизвольный порыв, объяснить который я не в силах, едва ли не силком погнали меня на станцию посмотреть, как прибывает Наземный экспресс в 12:25. На этом поезде приезжают главным образом иностранцы – брать воды на здешних знаменитых источниках, и я подумал, а вдруг повезет и я встречу соотечественника – хоть на ирландское лицо полюбуюсь в кои-то веки! Я вышел на платформу, не заплатив полагающегося щльвига, монетки, что примерно соответствует нашему пенни, – это одна из моих дипломатических привилегий, – а тут и поезд подъехал. По вагонам первого класса прошел комиссар с обязательными для заполнения бланками – требовалось всего-то навсего вписать полные имена пассажиров и их родителей, место рождения (точный адрес дома, где произошло сие знаменательное событие), точный возраст, точное количество зубов (сведения, необходимые для идентификации), религию, род занятий, номер автомашины и имя постоянной прачки. Вся процедура занимала не больше минуты. Я заметил, что среди пассажиров первого класса все немцы явно получали от нее огромное удовольствие, а все англичане просто смирялись перед неизбежным. Пассажирам третьего класса для регистрации полагалось проследовать в контору. На моих глазах комиссар подошел к даме, которую я не мог толком рассмотреть в темноте вагона, но, судя по виду комиссара, дама не была лишена обаяния – у него заблестели глаза и даже форма его, признаться, довольно нелепая, вдруг показалась почти щеголеватой. Комиссар начал задавать свои вопросы – начал от лица страны, которой служил, пытаться свести даму к простой формуле, как велел ему долг. Он уже свел к формуле пятьдесят пассажиров; ни один не пожаловался, а многим даже понравилось. Но ирландцы не любят ни формул, ни справок по такой-то форме. А эта дама была ирландкой. Она думала о своем багаже, а комиссар – о математической формуле, посредством которой должен вкратце описать все души человеческие c этого поезда – души с билетом первого класса, понятное дело. Поначалу мне не было слышно, о чем они говорят. Он стоял на платформе, она сидела в вагоне. Когда она вышла к двери, я увидел пожилую даму, но ее достоинство и грация вполне объясняли восхищенный блеск в глазах комиссара, и от ее внимания этот блеск не укрылся. По всей видимости, он уже задал ей вопросов восемь-девять; а теперь вот учтиво спросил, сколько ей лет. Тут-то она и взъярилась. Комиссар смотрел на нее снизу вверх с характерным глуповатым выражением лица – отдавая дань ее женским чарам.

– Семьдесят, – отчеканила она. – Я уж, считайте, одной ногой в могиле.

Так град обрушивается на яблоневый цвет.

Восторженно-глуповатое выражение сползло с его лица, но учтивость осталась при нем.

– Да быть того не может, мадам, – запротестовал он.

– А иначе разве я бы притащилась сюда пить вашу вонючую воду? – отозвалась она.

Вода, надо сказать, и впрямь пованивала, при всех ее целебных свойствах.

В конце концов комиссар так и не добился от почтенной ирландки заполненного бланка, но заполнил его сам, как попало, и так хорошо с этим делом справился, что, когда принес бланк мне – а уж я-то мог вписать туда все до мельчайших подробностей, – я не стал ничего менять.

Ведь стоило ей заговорить, и я узнал ее. Я шагнул вперед; она не сразу меня вспомнила; я назвался, она улыбнулась мне прежней улыбкой – которая за все эти годы ничуть не изменилась: эта самая улыбка и вторглась в мои воспоминания, так что они от летописи преходящего обратились к тому, что не прейдет вовеки, покуда на этой планете остается хоть кто-то живой, чтобы смотреть на звезды или любоваться рассветом.

И я тоже был потрясен, услышав, что ей семьдесят, – я-то помнил ее в семнадцать. Она была где-то на год старше меня. Я прожил достаточно долго, чтобы убедиться: если тебе сейчас семнадцать, это не значит, что однажды не исполнится семьдесят; но, чтобы это понять, требуется опыт длиною в жизнь – никакое воображение здесь не поможет. Попробуй сам, читатель. Посмотри на любую молодую девушку, стройную и гибкую, спортивную, исполненную сил и надежд, и попытайся вообразить себе ее в семьдесят лет. Картина, которая стоит перед глазами, затуманивает картину, созданную воображением. Два разных образа одновременно увидеть невозможно. Как невозможно держать горизонтально прямо перед собою указательные пальцы, так, чтобы они почти соприкасались, и правым пальцем вращать в одну сторону, а левым в другую. В каждый отдельно взятый момент времени мы всегда озабочены чем-то одним больше, нежели соглашается признать наш разум.

Словом, некогда ей было семнадцать.

А я ведь вам не рассказал, что она тоже выезжала на ту охоту, завершившуюся под Клоннабранном. Я о ней вообще писать не собирался, но вчера утром Судьба втолкнула ее в мои мемуары, и теперь уж они ее не выпустят. Я и сейчас вижу ее так ясно – я, который видел ее вчера, – я подъезжаю верхом на нашей упряжной лошадке, а она стоит в траве на обочине аллеи в Клохнакуррере: среднего росточка, тоненькая, как тростинка, лицо не то чтобы худое – скорее кажется, будто этот изящный профиль сперва изваял давным-давно греческий скульптор, а потом его скопировали в Небесах с холодного мрамора и наделили красками и теплом человеческой плоти; темноватое платье; голова не покрыта, ветер играет ее волосами; и – серые глаза, о эти ее серые глаза, затмевающие все прочее! Эта стройная, хрупкая фигурка, которая не изгладилась из моей памяти за пятьдесят с лишним лет, конечно же, не потускнела ни на день; а фигура, которую я увидел вчера в поезде, возможно самую малость подороднее франтоватого комиссара, не в силах вытеснить с законного места ни одно из тех видений, которые я вынес из прошлого и храню бережнее, чем ребенок – блестящие ракушки и камешки, привезенные домой с морского побережья, и ради которых я, в сущности, и живу. А глаза у нее все те же. Ну так вот, на следующий день после охоты где-то около полудня пришло письмо – его принес почтальон из Гуррагу, а в Гуррагу доставили на лошади, – письмо от миссис Лэнли, матушки Лоры; а Лора Лэнли – это и есть та дама, которая много лет спустя отказалась – боюсь, это она малость погорячилась! – сообщить комиссару точное количество своих зубов, имя своей постоянной прачки и адрес своего рождения. В письме меня приглашали на чай в Клохнакуррер вечером того же дня и спрашивали, не буду ли я так добр захватить с собой хвост лисовина из-под Клонру: дамам-де очень хочется на него взглянуть. Так царица Савская могла попросить Соломона показать ей свои богатства – злато и слоновую кость; и хотя библейский мудрец сразу понял бы, что царицына просьба подсказана желанием доставить ему удовольствие, однако ж похвастаться сокровищами не преминул бы. Так что я, взяв с собою трофей, верхом на упряжной лошади поехал за пять или шесть миль через Гуррагу в Клохнакуррер; там я Лору и увидел – отнюдь не в первый раз; но именно тогда она навсегда вошла в мои воспоминания. Она ждала на обочине, а я подъехал к дому, и спешился, и показал ей лисий хвост, и она посмотрела на него с тем же самым выражением в глазах, с каким снова взглянула на него вчера, когда пришла ко мне на чашку чая. Месье Альфонс, сопроводивший ее ко мне, увидел, как она молча стоит и разглядывает висящий на стене хвост, и почтительно промолвил: