Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 15)
Я не знал, сколько сейчас времени, но было, верно, уже начало пятого, а значит, мы скакали галопом больше двух часов. Сбор назначили на одиннадцать, выдвинулись мы не раньше половины двенадцатого; потом какое-то время прочесывали заросли утесника и несолоно хлебавши вернулись в деревню где-то без четверти час. От Гуррагу до ивовой рощи под Клонру ехали мы час с чем-то; лис выскочил около двух. Поначалу, пока лошади были свежи и полны сил, наездники азартно высматривали и облюбовывали препятствия; однако ж теперь близилось то время, когда лошадь того гляди на одном из них упадет и останется лежать, тяжело дыша, и все эти преграды вызывали не больше интереса, чем странные старые борозды, широкие и зеленые, следы былой распашки, что порою попадаются на поле. Когда очередная изгородь оставалась за спиной, всякий раз вспыхивала пламенем радость и захлестывал восторг – еще одно препятствие преодолено, а значит, повышается вероятность успеть к концу охоты! И однако ж гончие все бежали и бежали вперед, и юго-западный ветер дул им в спину. Еще немного, и начнет смеркаться, и станет совсем не проехать, и любая преграда доконает лошадь. И тут над пустынными зелеными полями без изгородей и деревьев я увидел городок на вершине холма, сияющий в последних закатных отблесках. Ряд домиков внизу, затем две улицы, взбегающие вверх по холму; городок белым-белый; и между этих двух улиц и домиков, прямо над ними, как изумруд – маковка холма. А я и не знал, что города на холмах и впрямь существуют – ну кроме как на полотнах старых итальянских мастеров. И уж разумеется, я думать не думал, что однажды своими глазами увижу город на холме: мне казалось, такие города бывают только в поэзии, или в рыцарских романах, или в глубоком прошлом, или в далеких странах. Гончие неслись прямиком к холму; если я его обогну, то потеряю их из виду в гаснущем свете; но после восемнадцати- или двадцатимильной скачки мой гунтер на холм уже вряд ли поднимется. Казалось, и земля, и Небеса против нас: быстро темнело, склон полого повышался. Пора было заворачивать коня и ехать домой; не судьба мне увидеть завершение этой расчудесной охоты! Я пал было духом, но тут в голову мне пришла нежданная мысль: я придержал коня, и он пошел неспешным легким галопом; я скоро потерял гончих из виду и вместо того глаз не спускал с белостенных домиков, поблескивающих по склонам холма. Я миновал еще два препятствия – водосточные канавы; перебрались мы с трудом. И вдруг, рассматривая белый городок, я увидел лиса – он бежал вверх по склону в направлении домов. А вот и гончие! Зверь, похоже, мчался прямиком к улицам; где он рассчитывал укрыться, вообразить не могу. И тут гончие его настигли.
Когда я поднялся на склон, распорядитель и двое псарей были на месте, а с ними еще восемь-девять охотников. Распорядитель уже отобрал мертвого лиса у псов; голову и хвост – «щетку», как говорят охотники, – отделили, но я успел посмотреть, как остатки тушки бросили псам; и заливистый лай сменился тем утробным рыком, с каким рвут на куски и пожирают добычу. Гончие одна за другой, ухватив кусок лапы или ребрышко, отходили в сторонку, чтобы полакомиться в одиночестве; а краснощекие псари наблюдали за происходящим с чувством глубокого удовлетворения – их лица были почти в тон с фалдами рединготов, что, пропитавшись конским по`том и водой из канав, постепенно приобрели оттенок фуксии. А на холме окно за окном вспыхивали насыщенным золотом. В этот час закипает чайник, дом манит теплом и вся семья собирается у очага; но нет – двери пораспахивались и вниз по холму сбежала целая орава детей. Вскоре они уже вовсю глазели на чужаков – к тому времени нас набралось человек двадцать-тридцать, – которые явились невесть откуда, усталые, но торжествующие, и привезли новый стиль жизни к самому их порогу.
Я, как и все прочие, знавал свои радости и горести, и взлеты, и падения, Судьба дала мне очень многое – и многое отобрала; а в тот день Судьба подарила мне хвост. Из рук самого распорядителя получил я его – хвост роскошнейшего лиса – в целом графстве такого красавца еще много лет не видывали! Трофей мой и сейчас со мною – то, что от него осталось, – в этой самой комнате, где я пишу свои мемуары; сколько раз спорили мы с месье Альфонсом, который утверждает: мол, если я храню давно облезший лисий хвост, стало быть, политик из меня несерьезный. Что ж, так оно и есть; но я спорю с ним ради воспоминаний, и еще потому, что он и сам никогда не бывает серьезен, и еще потому, что я сжег бы наши с ним политические газеты все до единой, если бы только в дыму этого всесожжения мне посредством какой-нибудь некромантии явилось видение тогдашней охоты – двадцатимильная скачка по лучшим из пастбищ старой, знакомой мне Ирландии. Вот он, хвост, – висит на стене, и я, отворотившись от него, снова обращаюсь к тому эпизоду, что сияет и лучится в моей памяти по сей день; псари скликают гончих, охотники вновь садятся на усталых коней, дети молча глазеют на нас, в городке на холме зажигаются огни; мы трогаемся с места и неспешно трусим вниз по склону, а я, обернувшись, спрашиваю, как называется город.
– Клоннабранн, – хором пропели дети.
Глава XIV
Все краски с земли перетекли в небеса. Поля померкли, деревья стояли черным-черны, серые туманы неслышно крались над землей, точно призраки, что отправились на вечеринку. По пути домой мы почти не разговаривали; словами-то всего не передашь. Кто-то принялся рассказывать о другой славной охоте на его памяти, но это было давным-давно и не в этой стране. Потом разговоры снова смолкли. Небо на западе окрасилось прозеленью, с яркими разводами кармина и золота. Где-то с милю, пока мы ехали, я завороженно глядел вверх, а затем опустил взгляд на изгороди и понял, что тут, внизу, уже наступила ночь. Чей-то конь копытом высек искру, и в этой одной-единственной вспышке стало видно, что день и впрямь догорел. Красные рединготы сделались черными. Впереди трусили гончие – на дороге тут и там мелькали и подпрыгивали белые пятна; но все остальные предметы только умножали темноту ночи. Из-под копыта снова вылетела искра: золотой проблеск среди темных силуэтов вспыхнул лишь на миг – и однако ж озаряет вереницу моих воспоминаний и по сей день. Вот вам тема для адепта почти любого искусства: искра в ночи. Ее кажущаяся грандиозность, ее красота, тайна теней, толпящихся вокруг нее, и тайна темноты за ее пределами, ее мимолетность, и – для искусства ведь все вещественно! – ее вневременность, ибо она навсегда остается в воспоминаниях, и исподволь воздействует через них на последующие годы, и передает свое влияние от поколения к поколению; и в этот момент, вероятно, вмешивается философ. Ученому тоже есть что сказать: он пытается уничтожить тайну, над которой трудится художник, но так же на это не способен, как художник не в состоянии оставить последнее слово за собою. Не трогайте уж эту искру – пусть себе сияет. Но утомленные, счастливые люди о таких вещах не задумывались. Они увидели свет, свет добавил красоты их благостному довольству, и всадники поехали дальше, размышляя – если, конечно, не настолько устали, чтобы отрешиться от всех мыслей! – о яйцах всмятку, ожидающих в конце пути.
Всем этим людям я был сосед; а еще я был сыном члена Охотничьего комитета; и однако ж до сих пор я считался чем-то вроде министра без портфеля – о таких то и дело читаешь в зарубежных новостях; в действительности министр этот наверняка душевный, всем довольный человек, но мне всегда рисовалось, будто ему чего-то недостает. Но сегодня, с хвостом в кармане, и до тех пор, пока хвост этот со мной – нет, даже дольше, пока со мной память об этом дне, – я был при портфеле. Отныне и впредь меня приняли в свои ряды; в том году, несмотря на свою молодость, я стал полноправным членом Охотничьего клуба.
Еще одно воспоминание о том долгом пути – это портвейн, пламенеющий в свете фонаря. Один из всадников внезапно пустил коня быстрой рысью и обогнал нас: его дом был у нас по дороге – стоял в каких-нибудь нескольких ярдах от обочины. Когда мы подъехали, он уже ждал у парадных дверей с фонарем; и вскоре он уже потчевал нас портвейном в бокалах для кларета: под фонарем портвейн словно светился изнутри. До чего же занятные мелочи память уносит далеко в новый век!
Спустя еще несколько миль я отделился от прочих и тепло со всеми распрощался – остальные направились по дороге на Гуррагу, а я свернул домой. Мировой судья, с которым я разговаривал на месте сбора, и сам распорядитель охоты вызвались доехать со мною до ворот.
– Как знать, не поджидает ли вас в темноте кто-нибудь из той четверки душегубцев? – заявил один из них. – Проводим-ка мы вас до дому!
Но я решительно отказался: еще не хватало им делать лишний крюк, когда лошади и без того устали!
– Откуда им знать, где я окажусь – после этакой-то скачки! – возразил я.
Они со мной согласились, и мы пожелали друг другу доброй ночи.
Последние несколько миль я прошел пешком, ведя коня в поводу. Но не успел я толком отъехать от того места, где расстался с остальными, – я еще даже не спешился, – как мой гунтер внезапно шарахнулся в сторону – и от темной изгороди отделилась фигура. Сперва незнакомец заговорил с моим конем и, по всей видимости, тут же его успокоил, а я узнал голос того самого человека в черном пальто, с которым перекинулся несколькими фразами в Гуррагу; а затем он обратился ко мне: