Лора Лей – Странная Вилма (страница 2)

Барон Штурц проиграл не только земли и дом, но и титул! Вернее, от имени и статуса он отказался сам, оформив это непростое решение в Геральдической палате. Причина была названа солидная: «тайная экспедиция к дикарям по указу государеву, с риском для жизни», и дабы не оставлять родные пенаты без надзора, передает он все имущественные права и титул обнаруженному внезапно брату троюродному.

Все всё понимали, конечно, но бумага стерпела, бывший барон получил солидный куш и умотал в неизвестном направлении, а справивший себе новые документы завязавший с прошлым криминальный элемент принял дышащее на ладан хозяйство под свою ловкую руку.

Отдать должное Ивану Карловичу: за дело он взялся с решимостью и отвагой, чего от него мало кто ожидал. «Дитя трущоб» проявил недюжинный ум и хватку, поднимая имение с колен, вкладывая в него немалые средства, о происхождении которых можно было только догадываться.

Ходили осторожные слухи, что Штырь был ближником безвременно помершего от «удара», сиречь, «пера в бок», местного авторитета Тихона Крота, которому молва приписывала ограбление столичного банка лет пять назад и легшего после того «на дно». Так или нет было дело, но факт гибели Тихона имел место, как и исчезновение всех его сотоварищей наряду с легализацией Ивана Штыря в качестве барона Штурца.

Новый хозяин явился в поместье не один: его сопровождал десяток крепких мужиков бандитской наружности и хромая девчонка лет двенадцати — чернявая, худющая, лохматая и вроде немая. Устроились они в доме, а девчонка — на конюшне, откуда выходила только на кухню пожрать и недалече в лес за грибами, ягодами, хворостом и еще невесть за чем. «Ведьма» — решили деревенские, и к девчонке не вязались.

Пришлые отремонтировали дом, все хозпостройки, укатали дорогу до деревни, приструнили селян, следили за исполнением последними всех повинностей, но не лютовали, чему местные объяснения не нашли, но успокоились.

Через пару лет Григорьево начало приносить доход: выросло мясо-молочное стадо, повысилась урожайность зерновых и огородных культур, сельчане зажили посытнее. Окрестные помещики перестали воротить нос от выскочки и заезжали нет-нет на рюмочку и «пульку» (доподлинно никто не знал, чем ранее промышлял новоявленный барон).

Иван Карлович, мужчина невысокий, некрасивый, но импозантный, балагур и хлебосол, гостей привечал, натуре воли не давал, и постепенно влился в здешнюю «благородь» эдаким пикантным дополнением. Несколько раз его даже пытались охмурить вдовицы и барышни-перестарки, но получали мягкий и решительный отказ: мол, звиняйте, прелестнейшие, но обет я дал — жить бобылем за грехи прежние…

Особенностью физиогномиста и психолога, коим и был бывший преферансист и щипач (грехи молодости), являлось умение привлечь к себе на службу толковых мастеров: агронома, животновода, управляющего… Видел Штырь суть человечью, вычислял тех, кто будет полезен и верен слову, пусть и не лучших кровей или вида внешнего.

Если бы досье всех его слуг и работников вытащили на свет божий, вряд ли соседи спали бы спокойно… Но! Кто ж им скажет, что агроном — беглый крепостной из Таврии, что рискнул тикать еще до государева указа, и живет теперь под чужим именем.

Или управляющий, пан Мацкявичус, с цифирью будто бог обращающийся и в нововведениях акционерных совет толковый дать могущий — это бывший убийца по прозвищу «Франт», за которым и полиция, и жандармерия гонялись, да так и не споймали..

И такие «секретики» хранил, почитай, каждый из проживающих в господском доме работников, но «на людях» все оне были благопристойными гражданами Царства Российского, в состав которого входили княжества Прибалтское, Западно-Славянское, Таврическое, Татаро-Каспийское, неизмеренное до конца Сибирское и Дальнее, Аляска, бишь, куда ссылали особ, неугодных властям.

После бучи, устроенной во всей Еуропе неким карликом Буонапартой, тамошние страны «пустились во все тяжкие»: то вольнодумствовать начнут, то революцию затеят, то на земли российские рот разинут.

Царь-батюшка Николай Павлович эти претензии пресек решительно да границы-то и запер для инакомыслящих и прочих праздношатающихся чужеземцев. Лишь по особому распоряжению государя и Третьего отделения царской канцелярии дозволялось в страну иностранцам въехать, и то тем лишь, кто ремесло или мастерство в руках имел, знаниями нужными обладал, чтобы приносить пользу, а не вред принявшей их под свою руку державе.

За сорок лет правления вышеупомянутого государя Царство Российское, конечно, послабление-то дало, но без смуты в умах свои земли к лучшему вывело: по указу «Об обязанных крестьянах» получили последние права гражданские и имущественные, то есть, могли у помещиков на арендованной земле работать, выкупить её со временем — по согласию, а казнить и миловать их ноне помещики права не имели — только лишь земские власти, царем к тому приставленные.

Армию набирали теперь из свободных всех сословий, и срок службы составлял 15 лет. Можно было откупиться или послать за себя кого, но опять же — по особому разрешению. Осваивались восточные территории и южные, в чем вспомоществование оказала железная дорога, что строилась на казенные деньги обязанными крестьянами, отрабатывающими так долг свой перед помещиками, которых уже Александр Николаевич к тому указом своим принудил.

Первопрестольную Москву планировали соединить с портами южных морей и растущими городами на окраинах, создать транспортные связи между главными судоходными реками и обеспечить доставки каменного угля из Донецкого угольного края в Москву и Санкт-Петербург — столицу Прибалтского княжества.

В соответствии с этим проектом основным для преобразований стало в последние годы южное направление: через Тулу, Орёл, Курск, Харьков, Екатеринослав и Александровск — в Крым, через Симферополь до Севастополя, где стоял сильный флот, обеспечивающих безопасность торговли и границ.

Не оставляло правительство в забвении и восток государства: там-то уже имелись частные железные дороги, которые строили заводчики да горнодобытчики по царскому велению, но по своему разумению. Меж тем поговаривают, что недолго сии вольности за ними останутся: царь-батюшка шибко заинтересован в продвижении полновластия своего вглубь Сибири и далее, в сторону сказочно богатой страны Минго (или Джанго, пес их знает), на которую активно нацелились еуропейские коллеги и вроде как даже преуспели в том.

Имея же в настоящее время поселения русские по огроменной территории за горами Седого Урала вплоть до Дальнего Востока, правительству затруднительно в условиях бездорожья поддерживать с ними нормальную связь и управление. Следует ускорить освоение таежных и степных пространств, дабы утвердиться там (не только на бумаге) прежде алчных соседей, аппетиты которых, как и наглость, ни для кого секретом не были.

В том рельсовые пути незаменимую помощь окажут, если их все в цепочку связать, а где нет пока — достроить поскорее. Это есть вторая важная цель государя нынешнего, Александра Николаевича, долгих лет ему жизни!

Глава 3

Имение Григорьево находилось в стороне от этих трасс, но сообщение со столичной Москвой, благодаря государственной ветке «Владимир — Нижний — Казань», имело. А все почему? Уж больно успешно проходили ярмарки в этих городах, а отстроенная при друге государевом, Шахрияр-хакиме, Казань так и вовсе красой да удовольствиями разными привлекала. Пока до Казани-то дорогу не дотянули, но работы велись и денно, и нощно, и даст бог, уже через пару лет побегут поезда туды всенепременно.

Был в волжском городе барон тайно, по старой профессии делам, так сказывал, что мостовые каменные, храмы богу-аллаху возведенные глаз радуют, ресторации — не чета еуропейским, самоходные лодьи по Волге-Итилю гуляющих катают с музыкой и играми всякими… Атмосферно и зело богато!

Все вышеописанное могло иметь место в голове стороннего наблюдателя той самой сцены на заднем дворе барского дома в усадьбе Григорьево, участником которой были: барон-помещик, сука красно-белого сеттера Белль, одомашненный волк Мухтар и спокойная, как удав, кудрявая чернявая девица лет двадцатипяти в мужских портах, свободной рубахе до колен, сапогах с разной толщиной подошвы, стоящая у корзинки с двумя новорожденными щенками.

— Что делать? Кто виноват? Вечные русские вопросы — негромко изрекла, глядя на пёсий приплод, названная Вилмой дева, и посмотрела строго на взявшего паузу барона. — А ведь я тебе, Карлыч, говорила: не оставляй течную суку в доме, бери с собой, мне за всем не углядеть! Ещё говорила, что у них с парнем моим — кивок на волка, виновато опустившего морду к корзинке с явно его отпрысками — любовь, а ты верить отказывался. Эх, вот ведь старый ты и умный, а иной раз — дурак дураком…

Барон после этих слов бросил взгляд на потупившегося волка, на счастливо машущую хвостом молодую мать, на дерзкую девицу и, плюнув в сердцах на землю, чуть пошатываясь от расстройства, побрел в дом.

— Мухтар, дорогой, я все понимаю, но ты ж не подросток с пубертатным буйством гормонов и спермотоксикозом, чтоб страсть-то не сдержать… Вам — цветочки, а ягодки — мне да им, без вины виноватым. Про дуру эту рыжую я вообще промолчу! Элита, блин, аглицкая, тьфу на тебя! — нарочито-серьезно выговаривала девица, глядя на новообразованную четвероногую семью.