Лора Лей – Странная Вилма (страница 18)
Несмотря на очевидность преступления против подданных русского государя, главе губернии не оставалось ничего другого, кроме как забрать тело погибшего князя, под конвоем, но без членовредительства, увести его сопротивляющихся воинов из Григорьева и сообщить наверх о «прискорбном несчастном случае» с потенциальным главой стратегически-важной (для империи) территории…
Людей покойного барона освободили, допросили (хотя всё и так было ясно), похороны погибших генерал-губернатор организовал сам, поскольку наследница барона лежала в горячке, находясь на грани между жизнью и смертью, о случившемся доложил куда следует и постарался забыть, наказав подчиненным ничего нигде не брякнуть, особливо газетчикам.
Глава 22
Матрена выхаживала Вилму, молясь попеременно то за неё, то за барона и Фрола, то, не поверите, за Мухтара, которого оплакивали в деревне наравне с людьми.
Вся скотина в доме, оказывается, была то ли заколдована, то ли чем опоена кем-то из жутких гостей, потому как только они покинули деревню, Белль рванула в лес и привела оттуда дочерей Мухтара. Три суки выли, не переставая, сутки, изводя селян, но никто не посмел их прогнать или отругать, пока тела погибших не предали земле на церковном кладбище: всех троих, рядом, на что дал согласие отец Викентий, наложив на себя за то суровую епитимью, но отказать прихожанам батюшка не посмел.
Пан Мацкявичус, Ильяс-татарин, агроном Захар, другие ближники Ивана Карловича пребывали в такой глубокой депрессии, что, пока Вилма не очнулась, только сидели тупо во доре и пили, не пьянея, но падая.
А Вилма, то есть, Вера Владимировна, не хотела просыпаться. Попаданка не желала возвращаться в мир, отнявший у неё дорогих людей и, главное, ее волка… Она слышала причитания Матрены, вой осиротевших сук, плач и бессильную ругань домочадцев, и ей было все равно, вот пофиг, фиолетово, насрать… Да как хотите!
Пока однажды в ту мрачную безысходную муть, в которой она пребывала, не проник голос опекуна, сопровождаемый тихим повизгиванием довольного Мухтара, когда она гладила его по спине:
— Вилма, девочка моя, ты помнишь, о чем мы договорились? За тобой — люди, так что поднимайся и живи! Не умножай мои грехи и не расстраивай волка! Мы с ним уйти не можем, пока ты лежишь трупом. Мы хотим видеть тебя живой и здоровой, чтобы было кому нас помянуть, где бы мы не оказались, слышишь?
Иван Карлыч улыбался, чухая Мухтара за ушами — картинка перед внутренним взором встала как видеоклип.
— Карлыч, Мухтар, как я буду без вас? — завыла в пустоте Вилма. — За что он так с вами? Неужели жизнь ваша того проигрыша стоила? Я бы все отдала! Зачем ты меня отослал, Карлыыыыч?!
— Ну, ну, милая, не плачь… Дело не в проигрыше, там я хоть и смухлевал чуток, но никто не заметил. Я, дурак, назвал его вполголоса чуркой узкоглазой, потому что он считал очки долго, ошибался и злился, а он услышал и давай орать, что я его не уважаю. Мне бы промолчать, а я распетушился, как в молодости, потом кон взял и свалил… Предупреждал меня Фролушка, чтобы не садился я с ними играть, но мне ж море по колено! Ну, а когда они явились в дом, тут уже парни выступили… Сцепились, слово за слово, ху… по столу… Фрол паре его воев морду начистил, ну они и …Жаль мне, что, дурак я старый, и сам помер по глупости и жадности, и Фрола с волком твоим погубил, считай… Эх, что уж …
Вилма чувствовала слезы на щеках, странно это было… Явь ли, сон ли?
— Я ж сказал — не плачь! Пора нам, милая, и ты вставай. Помни нас, молись за нас, грешных, и живи… Живи, девочка моя ненаглядная…
Образ дорогих существ растаял, голос затих… Вилма открыла глаза. Это случилось на девятый день со дня смерти барона, его телохранителя и любимого друга попаданки Зуевой...
Когда Вилма, пошатываясь от слабости, вышла на свет божий, Матрена вскрикнула и осела на пол.
— Батюшки святы, Ви-и-илма-а-а… Да как же…
Травница таращилась на девушку и тыкала пальцем куда-то поверх ее головы.
Вилма тряхнула волосами — спутались, что ли? И обомлела — на плечи ей упали серо-белые, как пепел, пряди.
— О, я теперь блонди? — хрипло хохотнула она и подошла к маленькому зеркалу, висевшему у дверного косяка. — Точно! Была экзотичная, стала Светличная… И единичная, бл… Не спрячешься в толпе теперь… А мне идет!
Матрена заплакала, подошла к девушке, обняла, и они долго стояли так, принимая новую реальность.
Реакция жителей особняка и деревни на изменения во внешности очнувшейся бароновой воспитанницы было примерно одинаковой — шок, слезы, причитания… Вилме это быстро надоело, и отныне она не выходила из дома без платка. Рады ей любой были ее собаки и прочая скотинка. Нет, народ тоже воспрял духом после ее выздоровления, но все равно печаль и жалость в глазах она видела.
Однако, надо было жить дальше. Пан Адам оклемался, взял на себя полное управление поместьем, и Вилма ушла в избушку, где и прожила до сорокового дня, читая дневники барона, вспоминая Мухтара и строя план дальнейшей жизни.
Думала она об этом спокойно, холодно, трезво. Оставаться в поместье Вилма не хотела: слишком тяжело — пока, по крайней мере. Смерть князя, о которой ей сообщили домочадцы, не сняла с души груз вины и жажду мести, да вот только мстить-то кому теперь? А вина — она останется, сколько ни говори, что не хотела, сколько ни рви на себе волосы от предположений «А что, если бы пришла раньше?» или «А что, если бы сделала что-нибудь?». Надо принять потерю и смириться.
Больше вид
В общем, пан Адам договорился с давно присматривающимся к своре барона градоначальником владимирским о передаче ему всех собак и псарей (с их согласия) за довольно приличную сумму: управляющий к охоте был равнодушен (странно для наемника), Вилма же вовсе не желала даже слышать о собаках барона. Так что ударили по рукам, и граф Шавлыгин, не откладывая дело в долгий ящик, забрал свору через месяц после гибели барона.
Сучка Белль, увидев нового хозяина, приехавшего с молодым огненно-рыжим сеттером Риджем, пала жертвой кобелиных чар обоих и, как телок на веревочке, ушла с ними из Григорьева под укоризненными взглядами деревенских кумушек и презрительными — дворовых мужиков.
Пан Адам плюнул вслед изменщице и велел вычистить псарню, чтобы разместить там десяток давно заказанных в Англии и вот-вот должных быть доставленными проверенным человеком хрюшек пород крупная белая и крупная черная, что хороши и для мяса, и для сала, и вообще, неприхотливы и плодовиты.
Поминки в сороковой день в Григорьево прошли достойно, в отличие от похорон, когда народ, пребывавший в шоке, просто выполнил необходимые формальности, а в девятый день снова впал в прострацию, увидев поседевшую Вилму.
После службы, проведенной отцом Викентием, во дворе усадьбы накрыли длиннющий стол, за который, в несколько подходов, усадили всех пожелавших помянуть бывшего хозяина и его защитников. Много не говорили, но печаль на лицах людей была настоящая, так что слова и не требовались.
Глава 23
На поминки приехал из Владимира известный в городе нотариус Агафон Стрыков, посидел за столом, потом пригласил слуг и господ (да уж) в кабинет барона и зачитал завещание покойного, выполнив сразу и часть его распоряжений: раздал деньги всем упомянутым, проследил за передачей некоторых вещей и выразил глубокие соболезнования единственной наследнице.
— Наслышан я, каюсь, о случившемся с Вами, уважаемая Вилма Ивановна. А теперь и вижу… Вы не серчайте на старика, да только так скажу: живое — живым. Опекун Ваш зело о Вас пекся, готовился, знать. Вы документы-то на сельцо и дома нашли? — нотариус, невысокий худенький, с острым взглядом благообразный пожилой мужчина, внимательно посмотрел на попаданку.
— Да, нашла, спасибо. Удивилась, если честно-то. Не упоминал Иван Карлович о таких… дарах. — Вилма всхлипнула, не сдержалась.
— Так на то и расчет был, чтобы раньше-то времени Вас не тревожить. А господин Мацкявичус в курсе, не скрывал барон от него приобретение. Более того скажу — устроил Адам Казимирович там и управление, и подати собирал, так что Вы не волнуйтесь зря, всё в порядке.
— Агафон Спиридонович, да я не сомневаюсь! Просто… всё так …Не могу я пока привыкнуть, что нету их… И не будет… — Вилма снова опустила голову, и горькие слезы её закапали на подрагивающие руки, сложенные на коленях.
— Ну, голубушка, ну, перестаньте, полноте! Грех это, утопите покойных в слезах, нечто батюшка не говорил? Светлая им память, и не хотели бы оне видеть Вас в горести. Каждому свой срок отмерян, всё по воле божьей.
Нотариус перекрестился, Вилма — тоже.
— Нет ли у Вас, барышня, пожеланий каких по делам? Я при бумаге, могу всё по закону оформить, — предложил Стрыков, и Вилма встрепенулась.
— Не пойму, почему Карлыч мне всё оставил, а пану Адаму и другим — лишь вещи да деньги? Неловко мне…
— Это воля покойного — серьезно ответил законник. — Но, голубушка, думаю, не без учета их мнения он вершил распоряжения. Захотите — сами спросите, да только совет мой Вам: не лезьте в это дело. Барон верил в Вас, вот и следуйте его наказу. Живите хорошо, о люд