Лора Лей – Странная Вилма (страница 20)
— Эвона, далече… — протянул не шибко довольный маршрутом кучер. — Знать-то знаю, да дороговато будет…
— Да ты о моих-то деньгах не печалься, милок. Так берешься али нет? — начал терять терпение подуставший Стрыков.
Извозчик еще раз осмотрел их пару пристально (явно на предмет платежеспособности предполагаемых клиентов), вздохнул и ответил с легкой прохладцей:
— А ну как за полтинник с четвертью, поедете, барин?
Стряпчий засопел возмущенно, бросил взгляд на Вилму, молча стоявшую рядом (а что сказать-то?), на темнеющее вечернее небо, махнул рукой и показал кучеру, мол, веди. Тот, обрадованный, засуетился вокруг сундука, вынесенного проводником (за пятак) из вагона, примерился, подхватил и потащил к коляске. Агафон, бормоча что-то недовольно, потопал за ним, а Вилма тихонько свистнула своим девочкам, до сей поры лежавшим в кустах неподалеку.
Появление необычных пассажиров произвело на кучку болтающих извозчиков ошеломляющее впечатление: разговоры разом стихли, мужики начали пятиться, а не видевший пока четвероногих седоков довольный предстоящим барышом кучер, кряхтя, пристраивал сундук на запятках.
Нотариус сел в коляску, Вилма скомандовала сукам запрыгнуть на пол, под ноги, быстро подошла к лошади, погладила ее, успокаивая, и приготовилась залезть сама, когда возница отмер и чуть было не завопил:
— Матерь божья, волки… — правда, вместо крика вышел у него полузадушенный стон.
— Ты, голубчик, не ссы, они без команды не нападают — устало вымолвила попаданка. — Да и притомились мои девочки, не до чего им сейчас. Трогай, давай!
Мужик тряхнул головой, осторожно взгромоздился на облучок, перекрестился, понукнул лошадь, и коляска покатилась по старым московским улицам…
Сказать по правде, примерно такой реакции чужих на своих питомцев Зуева и ожидала. Бэла и Тара были гибридом, волкособом, проще говоря, но выглядели истинными волчицами: стройными, поджарыми, длинноногими, хищными.
Присмотревшись повнимательнее, можно было, конечно, найти отличия от лесного племени, прежде всего, в цвете — проскакивала в шерсти рыжина от матери, уши были чуть вислыми на кончиках, хвосты лохматились больше, чем у отца, глаза не такие желтые… Ну и мельче, чем родитель: если Мухтар доставал ей в холке до пояса, дочери той же отметки достигали головой.
Вера Владимировна многому в этом мире перестала удивляться уже давно, так что появление жизнеспособного потомства у Мухтара приняла как данность. Суки были нонсенсом, с точки зрения науки, в общем-то, но где та наука?
Зуева тоже не особо верила в экстрасенсов раньше, а теперь являла собой эту аномалию — уж себе-то она в собственной паранормальности давно призналась. Если факт ментального общения со скотиной имеет место, отрицать его глупо, не использовать — иногда преступно.
Раз волкособы выжили, подчиняются и процветают, значит, этому миру так надо. В одном попаданка была почти уверена — других таких особей больше не будет, и потомства у них — тоже. Последнее, кстати, как раз и стало камнем преткновения в разведении подобных смесков: удалось его преодолеть (и то частично) нашим пермякам и тамошним чехам, но у нас работа тихо «свернулась» (ходили слухи), а вот чехи добились признания породы чешский волчак на международном уровне. Зуева не могла отделаться от мысли, что как-то очень вовремя прикрыли пермский проект, подававший большие надежды… Да что теперь-то?
Глава 25
Сколько ехали по здешней Москве, попаданка не считала, заметила только, что довольно долго: к нужному дому подъехали уже в полной темноте. Она вертела головой по сторонам, пытаясь сориентироваться, где пролегает их путь относительно прошлых воспоминаний о столичной геолокации, но вскоре признала занятие бесполезным: не так уж хорошо она знала старую Москву и в прошлой жизни, поэтому просто прикрыла глаза, чтобы открыть их, когда экипаж остановился.
Агафон Спиридонович, даром, что немолод и утомлен, первым вылез из коляски, подошел к высокому глухому забору и начал стучать, разбудив тем самым всех окрестных собак, дружно залившихся многоголосым глухим лаем. Волкособы в ответ чуть оскалились, заворчали, но Вилма, спустившись на дорогу, погладила спрыгнувших самочек по головам, посылая импульс спокойствия, и те сели на задницы — прям примерные воспитанницы!
За забором скрипнула дверь, раздались осторожные шаги и голос:
— Кого принесло на ночь глядя?
— Хозяйка где? Скажи, владелица дома приехали, в закрытой половине ночевать изволят, ворота отворите! — громко сообщил вопрошающему невидимке нотариус.
Извозчик тем временем споро сгрузил на землю сундук, Агафон передал ему оговоренную плату, и мужика как ветром сдуло. У забора остались вновь прибывшие, собаки и багаж. Уличная темнота разбавлялась несколькими горящими фонарями на ограде соседнего особняка да тусклой луной в осеннем небе. Было зябко и некомфортно.
На Зуеву навалилось ощущение, которое она страсть как не любила: непередаваемая тоска, неопределенной природы волнение, предчувствие если не беды, то неприятностей. В голове пронеслась мысль о зряшности приезда сюда…
В этот момент заскрипели ворота, и на улицу высунулась нечесаная башка бородатого мужика в длинной рубахе и со свечой в руке. Он поднес огарок к лицу Стрыкова, охнул и распахнул тяжелую дверь со словами:
— Ох, барин, не признал по голосу-то, звиняйте! Проходьте, проходьте! Дуняшка, подь сюды, вещи прими! Поспешай, кулёма! А Вы, госпожа, не извольте гневаться на нас, убогих! Мы …это, скоренько …
Нотариус ступил за ворота, следом двинулась и Вилма. Бэла и Тара тоже прошмыгнули во двор и сразу бросились осматривать новые территории. Впотьмах их необычность местные слуги явно не разглядели, да и не до собак им было: пыхтящему от натуги привратнику, безуспешно пытающемуся в одиночку поднять господский сундук, поспешила на помощь девчонка-подросток с болтающейся по спине косой, тоже в рубахе по пяты.
В доме был виден слабый свет в одном из четырех окон первого этажа, второй (мансарда) был темен и тих. «Мрачновато» — подумала Вилма, но решила разобраться со своими впечатлениями от увиденного поутру.
Внутри столичная недвижимость также не радовала уютом и ухоженностью, вообще производя впечатление нежилой, что было странно, исходя из имеющейся информации.
Кое-как, но гости разместились в комнатах господ (по словам Дуняши), поели, что бог (в лице обнаруженной челяди), послал (каша пшенная чуть теплая, хлеб черствеющий и жидкий чай, питомцам Вилма в кашу добавила прихваченное на такой случай вяленое мясо), ополоснулись прохладной водой в шайке прямо в комнатах и завалились спать на пахнущих затхлостью грубых простынях со здравой мыслью «Утро вечера мудренее».
Прожитую в столице неделю попаданка вспоминала с содроганием, злостью и тревогой. Для всех этих чувств у неё имелись причины.
Содрогание, вернее, омерзение, вызвала непролазная грязь на улицах, в доме, в лавках, куда она пару раз ходила за продуктами. Ни о каких мощеных дорогах в этом Замоскворечье и речи не было: грунт, залитый дождем, практически ежедневно шедший все время пребывания в Первопрестольной, превращал переулки и улицы в глинистую чавкающую топь, в которой вольготно тут и там возлежали упитанные хрюшки!
Никого не удивляли бродящие меж домов куры, Вилме показалось, что она даже мычание коров слышала, лай собак из-за сплошных заборов в рост человека, разномастная публика — от голимых нищих до одетых на манер книжных дворян прохожих: все со всеми здоровающиеся, как с родными, и поголовно демонстрирующие открыто-неприязненное отношение к незнакомцам, то есть, к ней.
Вилме, привыкшей, в принципе, ко вниманию к себе, было все же крайне неуютно под настороженными и любопытными взглядами соседей, лавочников, слуг, прохожих, встречаемых во время походов в местные «супермаркеты». Если бы не сопровождение и объяснения Дуняши, она вряд ли бы решилась выйти на улицу в одиночку, а девочек с собой брать Вилма совершенно не хотела.
— Вы, барыня, не обращайте внимания, люд
Грязь в доме они с Дуняшей вывозили два дня, не разгибаясь. Стряпчий по вечерам выговаривал баронессе за такое поведение, на что она ответила единожды, но жестко:
— Агафон Спиридонович, уж простите, но Вы мне не указ, а жить в свинарнике я не желаю. Как и водой сомнительного качества травиться — тоже. Не того я от сего жилища ожидала, есть вопросики к этой мадам, что бардак тут развела.
— Простите старика, баронесса, токмо я из заботы о Вас попенял на утомление Ваше от недостойных занятий. А что сударыня Гликерия Зосимовна дом запустила, то и меня смущает… Поспрашивал я тут, так мнение о ней весьма нелицеприятное… — отодвинул чашку с чаем стряпчий, внимательно посмотрел на Вилму, и та приготовилась слушать.