Лора Лей – Путешествие в Древний Китай (страница 69)
Так и провела Бай Ниу частично второй, а затем и третий триместр своей незапланированной беременности: то размышляла о концах и началах, то гуляла по маленькому саду, писала путевые заметки, переводила с арабского книги, осмысливала прожитые на чужбине годы, строила планы на будущее и ничего не делала сверх того. После отъезда Ма Тао только милая, скромная, работящая Сяо Лин, купленная на рабском рынке сирота, разделяла ее повседневность и быт.
Драгоценности махараджи были весьма щедро оценены местным ювелиром: пары внушительных ожерелий хватило и на годовую аренду дома, и на лошадей, и на обстановку… А еще остались серьги, кольца, жемчуг, несколько приличных, с вишню, изумрудов и рубинов, и пяток золотых слитков на дне сундука. В общем, Ниу, в конце концов, перестала злиться за одноразовый секс (ха-ха) и выкинула из головы неоднозначные воспоминания о красавце-индусе.
А вот махараджа Пуринам ее не забыл, долго искал по городу, опрашивал в порту, даже пытался нагнать, пока отец не вызвал его к себе и не остудил пыл великовозрастного дитяти суровым выговором:
— Зачем тебе эта чужеземка? Сбежала — значит, строптивая! Уймись, найдешь другую, уж баб на твой век и на — родитель выразительно кивнул на низ живота сына — остальное хватит. Делом займись, это мое последнее слово.
Пришлось подчиниться — старейшина, судя по тону, недоволен, а нрав отца наследнику княжества был хорошо известен. «Действительно, чего я завелся? Умерла так умерла!» — поставил точку в поисках случайной любовницы молодой господин четвертой части Бенгалии и отбыл с дружеским визитом в соседний Ансонгпрадеш, славящийся изящными танцовщицами и опытными жрицами храмов любви.
Рожала Ниу одна (в смысле, без родни), помогала в процессе служанка Сяо Лин и местная повитуха, которую попаданка заставила хорошенько помыться и переодеться, прежде чем подойти к ней. Акушерка было оскорбилась таким отношением, но пара золотых примирила ее с требованиями надменной чужачки.
Пара «дракона и феникса» появилась на свет в день влюбленных Цисицзе (ЦиСи, «праздник седьмой ночи», «сорочий праздник», отмечаемый в 7й день 7го лунного месяца), в чем Ниу усмотрела иронию судьбы: кака така любофф?! Близняшки были маленькие, спокойные и самые красивые, по мнению не только матери, но и обеих женщин, принимавших роды. Бай Ниу назвала их Цзиньлун (
Молока у Ниу было достаточно для обоих (брать кормилицу, по совету повитухи, она отказалась), дети хорошо прибавляли в весе и росте, сама молодая мать быстро восстанавливалась благодаря тренировкам и хорошему питанию. Все было нормально, кроме отсутствия вестей от Ма Тао. Ниу теперь старалась думать только о хорошем (по слухам, в стране не происходило ни войн, ни потрясений), не переживать и просто надеяться на лучшее.
Свой двадцать шестой день рождения здесь и сорок пятый (фактически) — в прошлом исчислении — Бай Ниу отмечала с детьми и верной Сяо Лин. Она бы и забыла вовсе про него, если бы не служанка, которая купила сладости, фрукты и приготовила острую курицу по рецепту Ниу, потому что местные блюда госпоже не нравились — слишком сладкие.
Зато на столе было много овощных салатов и морепродуктов — этим Фуджоу отличался от Шаосина. «Ребёнки» отвалились спать сразу после кормежки, и Ниу, сидя в тени дерева, наслаждалась тишиной и покоем.
Она даже не обратила внимания на спешно покинувшую застолье служанку, погруженная в не очень весёлые мысли о быстротечности жизней и прочей философии... Поэтому, когда прозвучало тихое «Цзе-цзе», отреагировала не сразу.
— Сестра, с днем рожденья тебя — повторили у неё над ухом, и сердце Бай Ниу рухнуло вниз. Медленно повернув голову, она увидела стоящего за ее спиной красивого высокого молодого человека в запыленной одежде, улыбающегося ей сквозь слезы. — Ты вернулась, Ниу-дацзе! Я дождался!
И говоривший упал перед ней на колени, прижавшись к ее животу. Ниу, не веря себе, протянула задрожавшую вдруг руку к его голове, прикоснулась к волосам и прошептала:
— Сяо Юн, это ты, братик мой? Правда, я не сплю? Ты — настоящий?
Глава 8
Ма Тао по родной земле мчался, не жалея ни себя, ни коня: он спешил сообщить родителям о своем возвращении, повидаться и вернуться к госпоже до родов. Несколько дней он останавливался лишь на сон и отдых для скакуна, потому что терять столь ценное животное парень не хотел.
Но, как и говорила Ниу, не всегда все получается, как задумывалось. Ма Тао расслабился, забылся и результат не заставил себя ждать: в таверне, где он остановился, его опоили, избили, ограбили и увели лошадь. Парня спасли местные крестьяне, обнаружившие беспамятного незнакомца в реке рядом с деревней. Как парень не утонул, он и сам не мог сказать, если только судьба не приготовила ему другое испытание. Вторым моментом, достойным удивления, стало то, что грабители не взяли висевший у него на шее под одеждой норманский (варяжский) кинжал, которым Ма Тао очень дорожил.
Как бы то ни было, возвращение путешественника домой затянулось еще на два месяца: семья Не, пригревшая несчастного и потратившая на его лечение несколько серебряных, не страдала альтруизмом, и бедняге пришлось отрабатывать долг, работая с ними в поле, охотясь и строя свинарник. Глава семьи, присмотревшись к «приблуде», пораскинул мозгами и возжелал женить пришедшего в себя и показавшего неплохие рабочие навыки Ма Тао на своей старшей дочери, засидевшейся в девках, о чем и сообщил семье и избраннику как-то за ужином.
Поблагодарив благодетелей за оказанную великую честь, про себя гость решил, что он её недостоин и, следовательно, пора рвать когти, что и сделал незамедлительно: той же ночью, босиком и полураздетый, сбежал из дома уважаемого Не Донга.
Добирался до Шаосина Ма Тао на своих двоих, перебиваясь случайными заработками на постоялых дворах, грузчиком-кули на дорогах и лодках, по суше и по рекам… Досталось ему «по самое не балуйся», но все-таки к моменту, когда Ниу уже родила и растила двойню, однажды на закате он подошел к двери особняка Бай.
— Я ищу Ма Джен и Ма Чена, они работали здесь пять лет назад, — сказал он слуге, вышедшему на стук в ворота. — Они еще здесь?
Оглядывая стоящего перед ним худого, грязного, одетого чуть ли не в лохмотья бродягу, привратник Ли решал, сообщать экономке Ма о нем или просто прогнать — мало ли кто интересуется известной семьей Бай, используя такие вот трюки. Сомнения Ли Фанга решил молодой хозяин, вернувшийся к ужину и спрыгнувший с лошади у самых ворот.
Господин Бай Юн нетвердой походкой подошел к оборванцу и прошептал, словно не веря глазам:
— Ма Тао? Это ты?
Бродяга вздрогнул, повернулся, облегченно выдохнул и поклонился:
— Господин Бай! Здравствуйте! Да, это я, все такой же дурак, как и прежде! Мои родители, они здесь?
— Ниу, где она? — одновременно с Тао воскликнул Бай Юн, хватая того за плечо. — Она тоже приехала?
Ма Тао вытерпел хватку парня и прошептал:
— Господин, давайте войдем, не все следует говорить перед воротами.
— Да, да, конечно, — спохватился Юн, — пойдем скорее в дом, Ма Джен будет очень рада видеть тебя! Ли Фанг, открывай и беги за Ма Ченом, вернулся их сын!
И парни, обнявшись, чем сразили привратника наповал, вошли во двор особняка. Ма Тао вертел головой, пытаясь вспомнить расположение помещений, понять, что изменилось, испытывая трепет и нетерпение — он скоро увидит семью!
Бай Юн сдерживался изо всех сил, не задавал вертящиеся на языке важные для него вопросы, понимая, что бывший раб и приятель сейчас не способен здраво мыслить. Пусть встретится с родными, а потом настанет
Ма Тао смотрел по сторонам и глаза его наполнялись слезами: здесь ничего не изменилось! Те же здания, тот же каменный сад, те же запахи готовки и знакомая женская фигура, что-то мешающая на плите.
— Мама, — позвал он — мама, я вернулся…
Невысокая плотненькая женщина в юбке и рубашке с подвернутыми рукавами замерла на мгновение, медленно повернулась на голос и снова застыла с половником в руке. В дверях кухни стоял высокий растрепанный парень, очень похожий на ее мужа в молодости, и нервно сминал край похожей на рубище одежды обеими руками. Так всегда делал маленький Тао, когда в чем-то провинился. Неужели…?
— Мама, это я, Сяо Тао! Мама?
Женщина двинулась на голос, не видя ничего перед собой из-за хлынувших слез, дошла до стоящего в проеме человека, который медленно опустился перед ней на колени и снова заговорил:
— Мама, я вернулся, мама…
Ма Джен зарыдала, выронила половник, обняла блудного сына, что-то причитала, то прижимая его голову к себе, то отодвигая, чтобы рассмотреть родное лицо, то ругала, то снова обнимала.
Сбежавшиеся на кухню слуги, узнавшие от привратника о появлении незнакомца, видя сцену в дверях, были взволнованы не меньше участников долгожданной встречи. Некоторые вытирали слезы, некоторые улыбались, радуясь за экономку: об исчезновении ее старшего сына в поместье ходили разные слухи, но и господин, и родители пропажи держали рот на замке.