Лора Бекитт – Агнесса. Тайна сердца. Книга первая (страница 1)

Глава первая

Большинство людей, которым известна моя история, говорили, что я совершила большую глупость, сама разрушила свою жизнь и жизнь своих близких. Узнать, изменилась я или нет, они смогут, прочитав эту книгу.

Агнесса Митчелл

Дорогие новые читатели! Пожалуйста, обязательно прочитайте краткую (!) предысторию романа https://litnet.com/shrt/PFnX

С некоторых пор Агнессе стало трудно вставать по утрам. Она поджимала колени к груди и лежала, как лежала когда-то в материнской утробе. В настоящем мать оставалась для нее чужой, но тогда, соединенные пуповиной, они составляли единое целое. И порой она грезила о невозможном: вернуться туда, чтобы родиться заново и начать все сначала. Агнесса знала, что когда она поднимется, повседневные дела постепенно вернут ее в привычную колею. Но первый шаг, отрывавший ее от спасительного забвения, был мучителен. Она ощущала боль в районе солнечного сплетения, скорее не физическую, а душевную, которая бывает страшнее телесных терзаний.

В другой комнате почти в то же время каждое утро просыпался ребенок, вылезал из постели и подходил к окну. Кроме ненастных дней, там, за озером, на горизонте словно загорались сотни свечей. Мальчик понимал, что в эти минуты в мире происходит что-то очень важное. Окрестности заливал магический свет, его стрелы пронзали облака, и было трудно не ощутить волшебное и великое единение со всем, что существует на свете, почувствовать, что видишь таинственные врата, вход туда, где ты никогда не бывал и, возможно, не побываешь.

Ребенок коснулся рукой стекла и тут же отдернул пальцы: в это время года рассветы уже были холодными. Тогда он решил спуститься вниз, туда, где топилась печь и было тепло. На плите в кастрюле булькала овсянка. Терри вынимала из печи пирог.

— Проснулся? — не оборачиваясь, произнесла она. — Иди умойся и садись, сейчас позавтракаешь.

Терри редко улыбалась, чаще была строга, но мальчик знал, что она добрая.

Раскрасневшийся от холодной воды, он неловко присел к столу, на который минутой позже женщина водрузила пирог и приготовилась украшать его цукатами. Когда она поставила перед ребенком тарелку с овсянкой, он сказал:

— Я хочу пирога.

Терри подняла глаза.

— Нет, Джек. Не сейчас. Вечером.

— Почему?

В последнее время мальчик все чаще задавал этот вопрос и далеко не всегда вслух. Он знал, что получит пирог, дело было не в этом: он хотел попробовать его первым. Но так никогда не бывало. Ему давали кусок или два-три — сколько захочет, но только после того, как пирог попробует другоймальчик, тот, с кем ему не разрешалось ни видеться, ни разговаривать.

— Потому что нельзя есть прежде, чем не поедят гости.

Гости. Это всегда были мужчина, тот самый мальчик и Джессика. Когда Джессика приезжала одна, она не была гостьей, она становилась его сестрой: читала ему книжки, гуляла с ним в саду, шутила и смеялась, учила его рисовать. Но в эти дни, хотя она и поднималась в комнату, где он терпеливо сидел один, она тоже принадлежала другому миру. И мама, прижимавшая его к себе после того, как они уедут, думала не о нем, а о томмальчике. Чувствуя это, Джек поневоле ощущал себя покинутым и ущербным. В эти дни его мама, Агнесса, всегда была возбужденной и нервной, тогда как в иное время он видел ее другой — задумчивой, грустновато-спокойной. И Джек твердо решил, что сегодня уйдет, куда угодно, но уйдет, не останется в своей комнате в компании игрушек, которые в те минуты казались ему неживыми.

Он покорно и молча съел овсянку. Никто не знал, о чем он думает, точно так же, как никто не станет за ним следить, когда прибудут пресловутые «гости». Зашуршало платье — на кухню вошла мама. У нее был светлый взгляд и вместе с тем лицо уставшего, смирившегося с судьбой человека.

— Доброе утро, милый!

Она легко, почти невесомо коснулась рукой его головы, и то была нежная ласка. Джек был еще слишком мал, чтобы понять, что тогомальчика мама не приветствует так по утрам, а поэтому в чем-то главном обделен именно тот, другой, а не он.

Одним из жестких условий, поставленных Орвилом Лембом, было следующее: дети не должны общаться. Он отказывался принимать тот факт, что Джерри и Джек — единоутробные братья. И вот уже семь лет Агнесса терпела эту пытку. Орвил привозил их общего сына раз в неделю, но Джессика могла приезжать чаще и даже оставаться ночевать. И все-таки ее дом тоже был там, а не здесь.

Все, и мать Агнессы, Аманда Митчелл, и Терри, считали, что если бы она не родила третьего ребенка, Орвил давно бы ее простил. «Преступно рожденное дитя» — она слышала и такие слова, и это было гораздо хуже, чем «дитя, рожденное от преступника». И в глубине души Агнесса не хотела становиться «прощенным изгоем». Но все же она пошла бы на это, только ради Джерри, только ради него.

Несмотря на то, что он так и не вступил во второй брак, что в его жизни была только одна любимая женщина, Орвил не желал ни прощать Агнессу, ни видеть и тем более признавать ребенка, рожденного от соперника. И неважно, что этот соперник вот уже восемь лет как был мертв. Хотя тело так и не нашли, никто не сомневался, что он погиб. У него не было могилы, и иногда Агнесса думала о том, что Джек (отец Джека-младшего) никогда не имел настоящего дома при жизни, и ему не довелось обрести его даже после смерти. Что стало с его душой, оставалось только догадываться. «Однажды я взял в плен твою душу и уже не отпущу», — сказал он когда-то, и она запомнила эти слова. Но он не был дьяволом, он всегда оставался человеком, пусть оступившимся и в чем-то заблудшим. Агнесса никогда не молилась за него, и он ни разу не пришел к ней во сне. Возможно, как и Орвил, он тоже не мог ее за что-то простить, но вот только с ним она уже не имела возможности ничего исправить.

Иногда ей было больно смотреть на Джессику, которая многое унаследовала от внешности своего отца. Тогда как Джек-младший был похож на него разве только чуть-чуть. У мальчика были еекаштановые волосы, прозрачные зеленые глаза в темной окантовке ресниц, тонкий овал лица и… неуловимая с первого взгляда внутренняя ранимость.

Старший Джек не был столь плохим, каким его представляли окружающие, точно так же, как Орвил оказался вовсе не таким всепрощающим, как о нем думали. «Благородный мистер Лемб» — часто говорили о нем люди. Он и был благородным, только именно это возвышающее его благородство, как иногда казалось Агнессе, не давало ему снизойти до некоторых вещей. Все действия бывшего мужа были сознательными и целенаправленными. Он не наказывал ее, он делал то, что считал нужным делать, думая в основном о тех, кто жил в его доме. О ее детях.

Очнувшись от задумчивости, Агнесса взяла с блюдца кофейную чашку, но тут же поняла, что слишком взвинчена, чтобы сделать хотя бы несколько глотков. А присутствие настороженно следящего за ней сына только усугубляло ее состояние.

— Пойду к себе, надо кое-что доделать, — отрывисто произнесла она.

Мальчик тихонько вздохнул. В дни, подобные этому, мать почти не обращала на него внимания, ее мысли витали где-то далеко, и он оказывался предоставленным самому себе.

В своей спальне Агнесса села на кровать и провела руками по волосам, которые без того были гладко причесаны. Женщина знала: спустя несколько минут одиночества ей станет лучше. Этот дом был подобен кокону, защищавшему и вместе с тем ограждавшему ее от действительности. Семь лет прошли словно в застывшем времени, и только дети, которые росли и менялись (и вместе с этим ширилась трагедия, становились непредсказуемыми ее последствия), давали ощутить и понять, что жизнь никогда не стоит на месте.

Менялась мода — она не обращала на это внимания и редко покупала новые платья. Агнесса ни с кем не общалась, она жила в замкнутом мире, жила с младшим сыном и Терри и — от одного до следующего посещения ее дома Орвилом, Джерри и Джессикой.

Однажды Терри, бывшая служанка ее матери, прежде, как и другие, осуждавшая Агнессу, снова приехала к своей барышне, как всегда ее называла, да так и осталась. Она была немолода и одинока, она помогала Агнессе растить Джека, и та больше не услышала от нее ни слова осуждения и видела только поддержку и помощь. Все эти годы в доме обитали две женщины, мальчик, да еще был приходящий ночной сторож, а при необходимости появлялся садовник.

Агнесса знала, что когда за оградой раздастся шорох колес и стук конских копыт, черты ее лица оживут, в глазах вспыхнет свет, а в груди разольется тепло, но ей всегда было трудно пережить несколько часов между утром и полуднем, когда обычно приезжали дети и ее бывший муж.

Около шести лет назад Орвил привез ей документы о разводе, и она подписала их, почти не читая. Хотя их церковный брак оставался в силе, к священникам Орвил не обращался. Бывший муж назначил Агнессе весьма приличное содержание и сделал ее дочь Джессику своей полноправной наследницей. Но ее младшего сына не желал даже видеть и никогда не заговаривал о нем. Агнесса старалась соблюдать правила и, пожалуй, привыкла бы, приспособилась, если бы не Джерри, сын, рожденный ею от Орвила. Ему исполнилось одиннадцать лет, и она не хотела иметь от него секретов. Она желала, чтобы он принимал и любил ее такой, какова она есть, но едва ли это было возможно. Агнесса не знала, что говорил о ней детям Орвил. Даже если и ничего плохого, до них, безусловно, долетали какие-то слухи, неосторожно произнесенные окружающими слова. Да и слуги в доме Орвила наверняка судачили о ней на кухне. Единственной, с кем Агнесса могла поговорить начистоту (кроме Терри), была шестнадцатилетняя Джессика, но дочь вступила в пору сложного возраста, прихода взросления, возможно, первой любви, и женщине не хотелось нагружать ее своими проблемами.