Лоис Буджолд – Братья по оружию (страница 31)
– Очень поэтично, – выдохнул Майлз, – но с биологической точки зрения неточно – вы должны это знать, раз меня клонировали.
Гален кисло улыбнулся. – Не настаиваю. – Он обошел полный круг и оказался с Майлзом лицом к лицу. – Ладно, родить тебя на свет ты не просил. Но почему ты так и не восстал против этого чудовища? Он же сделал тебя таким, каков ты есть… – экспансивным жестом открытой ладони Гален словно резюмировал, насколько чахлое, перекрученное у Майлза тело. – Какой диктаторской харизмой обладает этот человек, что способен загипнотизировать не только собственного сына, но и чужого? – Лежащее ничком тело на картинке комм-пульта точно приковывало взгляд Галена. – Почему ты следуешь за ним? Почему это делает Давид? Что за извращенное удовольствие находит он в том, чтобы напялить форму барраярского громилы и строевым шагом двинуться за
Майлз, сверкнув сердитым взглядом, отрезал: – Прежде всего, мой отец никогда не бросал меня в опасности перед лицом врага.
Голова Галена дернулась, вся показная шутливость исчезла. Он резко отвернулся и шагнул к банкетке за пневмошприцем.
Майлз мысленно проклял свой болтливый язык. Если бы не дурацкий позыв оставить за собой последнее слово, уколоть в ответ, то этот человек продолжал бы говорить, а сам Майлз что-нибудь узнал. Теперь все будет наоборот: говорить станет он, а узнавать – Гален.
Двое охранников взяли его под локти. Тот, что слева, закатал Майлзу рукав. Гален прижал пневмошприц к вене на сгибе его локтя… шипение, укол иглы. Майлз успел спросить лишь: «Что это?» Увы, даже на его собственный слух голос этот прозвучал слабо и нервно.
– Фаст-пента, разумеется, – походя отозвался Гален.
Майлз не удивился, хотя мысленно весь сжался, понимая, что именно сейчас предстоит. Фармакологию, воздействие и правила применения фаст-пенты он изучал на курсах Безопасности в барраярской Имперской Академии. Этот наркотик предпочитали для допросов не только в Имперской Службе, но и по всей галактике. Почти совершенная сыворотка правды, которой невозможно сопротивляться, безвредная для допрашиваемого даже при повторных дозах. Однако последнее не относилось к тем немногим несчастным, у которых была врожденная или искусственно привитая аллергическая реакция на препарат. Майлз никогда не рассматривался в качестве кандидата на подобную обработку: сам по себе он считался куда большей ценностью, чем любая секретная информация, которой он мог бы обладать. Другим агентам разведки везло меньше. Анафилактический шок был смертью еще менее героической, чем дезинтеграционная камера, обычно ждавшая осужденных за шпионаж.
Майлз с отчаянием ждал, когда же его понесет. Адмиралу Нейсмиту случалось присутствовать не на одном допросе с фаст-пентой. Препарат этот к чертовой матери смывал весь здравый смысл потоком благодушной доброжелательности, прекрасного настроения и полной расположенности к людям. Как у хлебнувшего валерьяны кота… наблюдать за этим было куда как забавно – но у других. В какие-то секунды Майлз сейчас скатится до пускающего слюни идиота.
Ужасно, что твердокаменного капитана Галени заставили опуститься до такого позора. Четырежды, как он говорил. Неудивительно, что его трясло.
Майлз ощутил, как все сильнее бьется сердце, словно от сверхдозы кофеина. Поле зрения точно сузилось, сжавшись в одну почти мучительную точку фокуса. Грани всех предметов в комнате засветились, обостренными чувствами Майлз почти зримо ощущал их массивность. Гален, стоявший позади у ритмично пульсирующего окна, превратился в живую электросхему, опасную, нагруженную смертельным напряжением в ожидании пускового разряда.
Это не значит «расслабиться».
Сейчас его, должно быть, охватит настоящее удушье. Майлз сделал последний вдох. Вот удивятся допрашивающе…
Но, скорее к своему собственному удивлению, Майлз продолжал тяжело дышать. Значит, это не анафилактический шок. Просто еще одна чертова идиосинкратическая реакция на препараты. Майлз понадеялся, что от этой дряни у него не начнется мерзкие галлюцинации, как однажды – от чертова снотворного, данного ему ничего не подозревающим врачом. Ему захотелось кричать. Сверкая белками глаз, он отслеживал каждое малейшее шевеление Галена.
Один из охранников поставил за его спиной стул и усадил Майлза. Майлз благодарно упал на сиденье, его неудержимо трясло. Мысли точно взорвались, разлетевшись на осколки и сложились вновь – будто запись фейерверка прокручивали на видео сперва в нормальном, потом в обратном направлении. Галени, нахмурясь, глядел на него сверху.
– Опиши процедуры безопасности при входе и выходе из барраярского посольства.
Разумеется, эти базовые сведения они уже вытянули из капитана Галени, и вопрос предназначен лишь для проверки действия фаст-пенты. – … фаст-пенты, – услышал Майлз собственный голос, эхом вторящий мыслям. О, черт. Он-то надеялся, что странная реакция на препарат включает в себя и способность сопротивляться искушению изливать изо рта свою душу. – … что за отвратительная картинка! – Качая головой, он уставился на пол себе под ноги, словно мог увидеть лежащую там кучку окровавленных мозгов, которыми его стошнило.
Сер Гален шагнул вперед и, вздернув голову Майлза за волосы, повторил сквозь зубы: – Опиши процедуры безопасности при входе и выходе из барраярского посольства!
– За них отвечает сержант Барт, – вдруг заговорил Майлз. – Несносный фанатик. Вообще никакого такта, и мужлан с ног до головы… – Не в силах остановиться, Майлз выболтал не только шифры, пароли и сканируемые зоны вокруг посольства, но и личные расписания дежурств, свое собственное мнение относительно всех и каждого плюс едкую критику изъянов сети безопасности. Одна мысль тянула за собой другую, а потом следующую, точно цепочка взрывающихся шутих. Он не мог остановиться; его несло.
И остановить его было не под силу даже Галену. Пленники фаст-пенты склонны уходить от предмета по цепочкам свободных ассоциаций, если допрашивающий не возвращает их к основной линии частыми подсказками. Майлз обнаружил, что поступает так же, только с утроенной скоростью. Обычную жертву фаст-пенты резко возвращают к теме окриком, но Майлз заткнулся, тяжело дыша, лишь когда Гален несколько раз с силой двинул его по физиономии.
Пытка не является составной частью допроса с фаст-пентой: радостно одурманенные наркотиком люди делаются невосприимчивы к ней. Но на Майлза боль накатывала пульсирующими волнами: в одно мгновение – отдаленная и не имеющая к нему отношения, в следующее – заливающая все тело, и, точно вспышка помех, превращающая его разум в чистый лист бумаги. К собственному ужасу, он расплакался. Потом вдруг прекратил, охваченный икотой.
Гален уставился на него с завороженным отвращением.
– Все неверно, – пробормотал один из охранников. – Он так не должен. Или это какой-то новый способ обработки, нейтрализующий фаст-пенту?
– Да какая нейтрализация! – заметил Гален. Он глянул на наручное хроно. – Он не скрывает информации. Он выдает ее много. И чересчур много.
Комм-пульт настойчиво звякнул.
– Я возьму, – вызвался Майлз. – Наверное, это меня. – Он приподнялся со стула, но колени подогнулись, и он рухнул на ковер лицом вниз. Ворс колол разбитую щеку. Двое охранников подняли его с пола и снова усадили на стул. Комната, дергаясь, медленно описывала круг.
На звонок ответил Гален.
– Докладываю, – из комм-пульта раздался живой, резкий голос самого Майлза в его барраярском воплощении и с соответствующим выговором.
Лицо клона показалось Майлзу не таким знакомым, как то, что он ежедневно разгдядывал в зеркале во вреся бритья. – Если уж он хочет быть мною, так у него пробор не на ту сторону, – объяснил Майлз, не обращаясь ни к кому персонально. – Нет, это же… – Впрочем, никто и не слушал. Майлз стал прикидывать насчет угла падения и угла отражения, и мысли со скоростью света метались туда-сюда между зеркальными стенками его пустого черепа.
– Как дела? – Гален встревоженно подался к комм-пульту.
– Прошлой ночью я чуть было с треском не провалился в первые же пять минут. Этот здоровенный дендарийский сержант-водитель оказался чертовым кузеном. – Голос клона был низким и напряженным. – Чистой воды удача, что я сумел свести свою первую ошибку к шутке. Но меня поселили с этим ублюдком в одной в комнате. А он храпит.
– Вот-вот, – заметил Майлз, хоть его никто и не спрашивал. – А чтобы по-настоящему развлечься, подожди, пока он начнет во сне заниматься любовью. Черт, хотел бы я сам видеть такие сны. У меня случаются только тревожные кошмары: например, я голым играю в поло против целой команды мертвых цетагандийцев и с отрезанной головой лейтенанта Мьюрки в качестве мяча. И голова орет всякий раз, когда я бью по воротам. Вниз, и под копыта… – Майлзово бормотание стихло, поскольку никто по-прежнему не обращал на него внимания.
– Пока все не закончится, тебе придется иметь дело со множеством самых разных знающих его людей, – сурово ответил Гален в видеофон. – Но если ты способен одурачить Форпатрила, то сумеешь продержаться где угодно…
– Можно дурачить всх некоторое время или и некоторых – все время, – прощебетал Майлз, – но Айвена ты сумеешь одурачить всегда и везде. Он ни на что внимания не обращает.