Лоис Буджолд – Братья по оружию (страница 33)

***

Майлз проснулся от того, что глаза ему колол немигающий свет лампы над головой, и судорожно загородился рукой. Кто-то – Галени? – положил его на скамью. Сам Галени спал сейчас напротив, тяжело дыша. Тарелка с едой, холодной и застывшей, стояла на дальнем конце майлзовой скамьи. Должно быть, сейчас глубокая ночь. Майлз ощутил тошноту при одном взгляде на тарелку и убрал ее под скамью – с глаз долой. Время тянулось неумолимо; Майлз метался, переворачивался, садился, ложился вновь, все у него болело, его мутило, и даже роскошь сбежать в сон была недоступна.

На следующее утро после завтрака пришли охранники, но забрали на сей раз не Майлза, а Галени. В глазах уходящего капитана читалось мрачное отвращение. Из коридора донеслись звуки яростной перебранки: Галени попытался заставить охранников парализовать его – драконовски жестокий, но весьма эффективный способ избежать допроса. Но ему это не удалось. Тюремщики вернули его, бессмысленно хихикающего, спустя марафонски долгий срок.

Целый час Галени безвольно провалялся на скамье, то и дело испуская редкий смешок, пока не впал наконец в сонное забытье. Майлз проявил чувство такта и устоял перед соблазном воспользоваться остаточным действием препарата и задать пару собственных вопросов. Увы, жертвы фасты-пентой помнят потом все, что с ними происходило. На сей момент Майлз был почти уверен, что одно из личных кодовых, пусковых слов Галени – «предательство».

Наконец Галени вернулся в слабое, но ясное сознание. Вид у него был совсем больной. Фастпентальное похмелье – весьма неприятный опыт; в этом смысле реакция Майлза на препарат идиосинкразией не была.

Майлз сочувственно поморщился, когда визит в ванную совершил уже Галени.

Вернувшись, капитан грузно опустился на скамью. Взгляд его упал на тарелку с остывшим ужином; он с сомнением потыкал еду пальцем. – Хотите? – спросил он у Майлза.

– Нет, спасибо.

– Гм. – Галени засунул тарелку под скамью, с глаз долой, и, расслабившись, откинулся к стене.

– Что вытягивали из вас, – Майлз мотнул головой в сторону двери, – на этом допросе?

– На сей раз – в основном мое прошлое. – Галени разглядывал собственные носки, заскорузлые от грязи; но Майлз был не уверен, что Галени видит то, на что смотрит. – Похоже, до него странным образом никак не дойдет, что я имею в виду именно то, что говорю. Он заранее полностью убедил себя: стоит ему объявиться, свистнуть, приказать мне послушаться, и я побегу за ним, будто мне четырнадцать. Словно вся моя взрослая жизнь ничего не стоит. Словно я натянул этот мундир шутки ради, или от отчаяния, или запутавшись – только не в результате обдуманного и принципиального решения.

Не было нужды спрашивать, кто такой этот «он». Майлз кисло ухмыльнулся. – Что, и не ради этих замечательных сапог?

– Просто я ослеплен сверкающей мишурой неофашизма, – вежливо объяснил ему Галени.

– Вот как он выражается? Вообще-то, у нас это феодализм, а не фашизм, не считая разве что кое-какие эксперименты покойного императора Эзара Форбарра по централизации. На «сверкающую мишуру неофеодализма» я бы согласился.

– Спасибо, я неплохо знаком с принципами барраярского правления, – заметил доктор философии Галени.

– С принципами как они есть, – пробормотал Майлз. – Все сложилось в результате импровизации, знаете ли.

– Знаю. Рад видеть, что вы не такой невежда в истории, каким является в наши дни средний молодой офицер.

– Итак… – снова заговорил Майлз, – если не ради золотого галуна и начищенных сапог, то почему же вы с нами?

– О, ну конечно, – Галени воздел глаза к потолочному светильнику, – «я получаю садистский психосексуальный кайф в роли бандита, головореза и убийцы». Власть – это как наркотик.

– Эй, – помахал ему рукой Майлз, не вставая со скамьи, – говорите со мною, а не с ним, ага? Его очередь прошла.

– Хм. – Галени мрачно скрестил руки. – В каком-то смысле это правда. Власть – мой наркотик. Или была им.

– Для барраярского высшего командования не секрет, чего именно это стоит.

– Как и для любого барраярца. А вот люди других культур постоянно упускают этот факт из виду. Как, по их мнению, закоснелое кастовое общество сумело пережить невообразимый шок этого столетия с конца Периода Изоляции, и не взорваться? Отчасти, по-своему, Имперская Служба исполняет ту же социальную роль, что в Средние Века – земная Церковь: предохранительного клапана. Через нее любой талант способен отмыть свое кастовое происхождение. Двадцать лет на Имперской Службе, и ты покидаешь ее по сути почетным фором. Фамилии, может, и не менялись со времен Дорки Форбарры, когда форы были замкнутой кастой конных головорезов, служащих лишь себе самим…

Подобное описание прадедовского поколения вызвало у Майлза ухмылку.

– … но суть изменилась до неузнаваемости. И все это время форам удавалось изо всех сил придерживаться жизненно важных принципов служения и жертвенности. Осознания, что бывает и так: человек не остановится, чтобы нагнуться и подобрать что-то с земли, но бросится бежать по улице ради возможности это что-то отдать… – Он резко замолк и, покраснев, откашлялся. – Знаете, это моя диссертация. «Барраярская имперская служба. Столетие перемен».

– Понимаю.

– Я хотел служить Комарру…

– Как до вас – ваш отец, – закончил фразу Майлз. Галени стрельнул в его сторону подозрительным взглядом, ища сарказм, но обнаружил в его глазах, как надеялся Майлз, лишь сочувственную иронию.

Галени согласно повел открытой ладонью. – Да. И нет. Никто из курсантов, поступивших на службу вместе со мной, даже не видал перестрелки. Я наблюдал одну с улицы…

– Я подозревал, что вы соприкоснулись с комаррским восстанием куда ближе, чем можно подумать по докладам СБ, – заметил Майлз.

– Отец завербовал меня себе в помощники, – подтвердил Галени. – Несколько ночных атак, всякие другие диверсии… я был не по возрасту мелким. Есть места, куда беззаботно играющий ребенок пройти может, а взрослого остановят. Мне не было четырнадцати, а я уже помогал убивать людей… Я не питаю иллюзий насчет действий блистательных имперских войск во время комаррского восстания. Я видел, как позорно себя вели люди в таких вот мундирах, – он махнул на свои зеленые брюки с лампасами. – Из злости или страха, в досаде или отчаянии, а порой просто от праздной порочности. Но я не видел особых различий на телах обычных людей, попавших под перекрестный огонь, были ли они сожжены дотла плазменным выстрелом злобных захватчиков или разорваны на клочки гравиколлапсером добрых патриотов. Свобода? Вряд ли мы в силах притвориться, что на Комарре была демократия, пока туда не заявились барраярцы. Отец кричал, что Барраяр разрушил Комарр, но когда я оглядывался, Комарр по-прежнему был вокруг меня.

– Пустыню налогом не обложишь, – пробормотал Майлз.

– Я видел одну девочку… – Галени замолк, прикусив губу, и вдруг заговорил: – – Единственное различие – это чтобы не было войны. И я собираюсь – собирался – этого добиться. Карьера на Службе, почетная отставка как средство получить пост в министерстве – а затем вверх по ступеням гражданской лестницы, и…

– Вице-король Комарра? – подсказал Майлз.

– Подобная надежда смахивает на манию величия, – усмехнулся Галени. – А вот назначение в его штат – да. – Прекрасное видение зримо погасло, стоило Галени обвести взглядом камеру. С его губ сорвалось беззвучныое хмыканье – насмешка над самим собой. – А вот отец жаждет мести. «Иноземное владычество над Комарром – не просто почва для злоупотреблений, но само зло». Пытаться сделать его не-иноземным посредством интеграции – это не компромисс, а соглашение с врагом и капитуляция. «За твои грехи гибли комаррские революционеры». И так далее, и все такое прочее.

– Так он по-прежнему пытается уговорить вас перейти на его сторону?

– О, да. И все еще будет уговаривать, спуская курок.

– Не то чтобы я, гм, просил вас поступиться принципами, но, честно… мне бы хуже не было, если бы вы, скажем, стали умолять сохранить вам жизнь, – неуверенно заметил Майлз. – 'Мертвый – больше не солдат', и все такое.

Галени помотал головой. – Как раз по этой логике я не могу сдаться. Не просто не желаю – не могу. Он не в силах мне доверять. Если я поменяю своию позицию на обратную, он сделает то же самое и станет убеждать себя в необходимости моей смерти так же усердно, как сейчас – якобы от этого отговаривает. Братом моим он уже пожертвовал. В каком-то смысле, и мать убила эта потеря плюс те лишения, которые он навлек на нее во имя Благого Дела. – На мгновение смутившись, он добавил: – Наверное, выглядит все это эдиповым комплексом. Но… отец всегда бы в душе романтик: муки тяжкого выбора и все такое.

Майлз покачал головой. – Конечно, вы его знаете лучше. И все же… хм, сам по себе тяжкий выбор просто гипнотизирует людей. И не дает им увидеть альтернативы. Желание оцепенеть и не думать – весьма могучая сила…

Удивленный Галени издал короткий смешок.

– … но альтернатива есть всегда. Однозначно: верность людям важнее верности принципам.

Галени поднял брови. – Почему-то в устах барраярца такая фраза меня не удивляет. В устах человека той культуры, которая традиционно держится на внутренних клятвах вассальной верности, а не внешних рамках номинального закона. Это дает себя знать политика вашего отца?