Лоес Моррен – [СИГНАЛ] (страница 4)

Огонь поднялся вдоль сухих поленьев и осветил топчан. Маленькая фигура под одеялом занимала место, которое вчера оставалось пустым. Виктор положил куртку возле постели, а своё армейское одеяло расстелил на полу, подальше от углей.

Он лёг на бок, лицом к огню. В виске стало тише, хотя он знал, что боль вернётся и не стала меньше от появления ребёнка. Он прислушался к реке, потом к её дыханию и остался слушать дыхание.

На утро оставались два яйца. Рагу можно было ещё раз размять, а из костей сварить бульон, если она опять не сможет глотать густое. Нужно было найти одежду поменьше, распороть одну из своих рубах и сделать что-нибудь для её ног.

Имени её он так и не узнал, но завтра спрашивать снова не станет. Пусть сначала перестанет смотреть на него, как на человека, от которого надо бежать, а когда сможет, скажет сама. Виктор закрыл глаза и впервые за семь лет стал думать о том, что ему сделать утром, чтобы прожить ещё один день.

Глава 2

Виктор проснулся, ещё не открыв глаз, и сначала почувствовал доски под бедром, затёкшее плечо и тепло камня за спиной. Потом вернулась память, без всякой последовательности, сразу целиком: лес, болезнь, дом на холме. К обычному прибавилось то, чего вчера утром ещё не было. На его топчане спал ребёнок, и теперь вставать следовало тихо.

Он открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, где свет от углей едва доходил до балки. За ставней стояла предутренняя тьма, река шумела ровно, а часы на стене показывали одно и то же время уже семь лет. В тот день, когда пришёл Сигнал, остановилось всё, что зависело от электричества, в том числе эти дешёвые часы с пластмассовой рамкой.

Топчан стоял у дальней стены. Девочка лежала на боку, подтянув колени, и край одеяла прикрывал рот, так что в слабом свете был виден только нос. Его куртка, оставленная возле постели, упала на пол, а свёрнутая рубаха всё ещё была у неё под головой. Она дышала ровно, и Виктор послушал это дыхание, прежде чем опереться ладонью о доски и сесть.

В виске ныло, но боль оставалась далёкой. Он потёр лицо, осторожно повернул голову и подождал, не начнётся ли привычная дурнота. Такие передышки случались и раньше, и придавать им значение было глупо. Он поднялся, подобрал куртку и стал одеваться, обходя половицу, которая скрипела под левой ногой.

На полке стояли три жестянки, которые он держал отдельно от прочих запасов. В одной была соль, в другой сушёные яблоки, в третьей дроблёный овёс, выменянный понемногу за лето. Виктор отмерил горсть, налил в котелок воды и поставил его над углями. Потом открыл банку снова и добавил ещё столько же, всё ещё привыкая к тому, что теперь приготовленной еды должно хватить двоим.

Пока овёс размокал, он вышел за водой. Двор ещё скрывала темнота, но под ногами всё оставалось знакомым: камень возле ступеньки, корень сосны, низкая доска у загона. Он набрал два ведра, поставил под навес и вернулся к камину. Помешал кашу, подложил тонкие поленья и пристроил возле котелка чайник, чтобы вода согрелась раньше, чем проснётся девочка.

На верхней полке стоял маленький глиняный горшок. Мёда в нём осталось на донышке, тёмного и засахарившегося, который приходилось отковыривать остриём ложки. Две недели назад Виктор отдал за него Мафусаилу три яйца и моток хорошей бечёвки.

У старой вышки, в дупле дуба, ещё жили пчёлы. Мафусаил брал у них понемногу, в редкие тёплые дни, а остальное оставлял, чтобы семья пережила холод. Виктор не понимал, где они находят достаточно цветов под этим небом. Но из горшка пахло травой и нагретым деревом, и запах на несколько мгновений возвращал то лето, которого больше не было.

Он соскрёб немного мёда, положил в кашу и размешал. Половину выложил в миску, накрыл старым листом фольги, разглаженным столько раз, что по сгибам проступили дырочки, а свою долю оставил в котелке. Потом застегнул куртку и вышел нагревать воду, пока девочка ещё спала.

Под навесом была печь из камней и старого кирпича. Он сложил её в первые годы, а прошлой осенью заново промазал глиной потрескавшиеся швы, откуда пошёл дым. Виктор вычистил золу, проверил тягу и принёс несколько поленьев из-под сухой части навеса.

Он расколол их на колоде, стараясь ставить удары ровно. Сухое дерево трескалось с коротким звоном, и после каждого удара он невольно поглядывал на дом. Ещё вчера шум собственного топора ничего ему не говорил, а сейчас хотелось знать, не разбудил ли он того, кто спит внутри. Он отложил щепки, разжёг печь и поставил на плиту оба ведра.

За третьим сходил к ручью ещё раз. Холодную воду оставил в стороне, чтобы потом разбавить горячую, и прикрыл ведро доской от хвои. Виктор вытер руки о штаны и пошёл проверить кашу, которую уже не нужно было проверять.

Девочка сидела за столом. Фольга лежала рядом с миской, в правой руке была ложка, и она ела маленькими порциями, замирая после каждого глотка. При звуке двери ложка ударилась о доски. Девочка опустила руки на колени, сжала плечи и перестала смотреть на еду, словно Виктор застал её за тем, чего делать не разрешалось.

— Это тебе, — сказал он, остановившись у порога. — Я для тебя оставил, можно было брать. Ешь, пока не остыло совсем.

Она не подняла рук. Виктор прошёл к столу, сел напротив и взял котелок со своей кашей, хотя голод ещё не чувствовался. Съел ложку, потом вторую и не стал смотреть, как она сидит. Через некоторое время край её ложки снова коснулся миски, осторожно, почти без звука.

— Как язык? — спросил он. Она подняла глаза и немного приоткрыла рот, но показывать рану не стала. Виктор положил свою ложку, ожидая, что она попробует ответить.

Первый звук вышел глухим, как выдох сквозь сомкнутые зубы. За ним последовало ещё несколько, и девочка сморщилась от боли, но упрямо попыталась повторить. Виктор наклонился, стараясь услышать, и она отвернулась, будто рассердилась на собственный рот. Он ещё раз мысленно перебрал то, что услышал, и вдруг понял, что она говорит не о языке.

— Вайолет? — переспросил он. Девочка кивнула, и в её взгляде на мгновение появилось удивление. — Тебя Вайолет зовут?

Она кивнула снова, уже увереннее. Виктор произнёс имя про себя, потом вслух, и уголки его рта дрогнули, прежде чем он успел сдержаться. Улыбка получилась неловкой, и девочка стала смотреть внимательнее, пытаясь понять, над чем он смеётся.

— Красивое имя, — сказал он. — Больше пока не надо, не мучайся. Заживёт язык, тогда и поговорим.

Вайолет вернулась к каше. Он услышал, как она сглотнула, переждала и набрала следующую ложку. Виктор доел то, что было в котелке, и поднялся за чаем.

В жестянке хранилась смесь сушёных ягод и трав, которую Мафусаил приносил с собой и называл лесным чаем. Виктор залил щепотку кипятком, дал настояться и налил в единственный целый стакан. Настой получился тёмным, с красноватым краем у стекла, и пах брусникой. Он подождал, пока стакан можно будет держать без боли, потом поставил его возле девочки.

— Попей, — сказал он, отодвигая миску, чтобы освободить место. — Только сначала попробуй, ещё тёплый. Если больно, здесь обычная вода есть.

Она посмотрела на него, потом обхватила стакан обеими руками. Пальцы были тонкими, с чёрными полосками под ногтями, а на запястье оставался след верёвки. Вайолет сделала маленький глоток и не поставила стакан, удерживая тепло в ладонях. Виктор заметил, что она больше не следит за дверью каждую секунду.

— После завтрака вымоешься, — сказал он. — Воду я нагрел, мыло тоже есть. Посиди пока, я всё приготовлю.

Вайолет посмотрела на свои руки. Потом коснулась волос у виска и попыталась провести пальцами дальше, но они застряли в спутанной пряди. Она убрала руку, не меняя выражения лица.

Из вёдер уже шёл пар. Он вытащил из сарая деревянную бадью для стирки и поставил на настил возле стены, где не задувал ветер. Добавил к горячей воде холодную и проверил локтем, потом размешал рукой у самого дна, чтобы не осталось обжигающего слоя. Воду для ополаскивания разбавил отдельно и оставил в ведре возле бадьи.

Рядом поставил скамью, положил полотенце и запасной свитер. Полотенце было с дырками, но мягкое и чистое, а свитер ещё держал тепло, хотя растянулся на локтях. Для девочки он годился разве что вместо длинной рубахи.

Миска была пуста. Она выскребла её до последней крупинки и теперь понемногу отпивала чай, придерживая стакан обеими руками. Виктор посмотрел на миску и хотел было пошутить, но она уже подняла глаза, ожидая, что он скажет.

— Аппетит есть, это хорошо, — сказал он. — Пойдём, вода готова. Сапоги у двери надень, босиком холодно.

Он вышел первым и остановился на крыльце. Внутри поскребла табуретка, затем раздались тяжёлые, неровные шаги: Вайолет сунула ноги в его запасные сапоги. Она держала голенища руками, чтобы не потерять обувь, и двигалась в трёх шагах позади него.

Возле бадьи он показал воду и протянул неровный коричневый кусок мыла, тоже выменянный у Мафусаила. Вайолет взяла его, не разжимая другой руки, которой держала сапог. У неё в волосах торчала сухая хвоинка, и Виктор машинально потянулся убрать. Так он когда-то вынимал репей из волос Дакоты, пока та морщилась и требовала сделать быстрее.

Вайолет дёрнулась всем телом. Мыло осталось в руке, но локоть поднялся, закрывая голову, а лицо сразу стало тем, которое он видел на тропе. Виктор остановил руку в воздухе и медленно отвёл её. Она стояла, не двигаясь, и ждала, станет ли он продолжать.