Лоес Моррен – [СИГНАЛ] (страница 5)

— Сама, — сказал он, подняв ладони. — Хорошо, я не трогаю. Буду за углом, если нужно, позови.

Он отошёл за край навеса и сел на пень, спиной к стене. Виктор положил руки на колени и заставил себя не оглядываться. За стеной зашуршала ткань, потом по доскам стукнул один сапог и следом другой.

Некоторое время ничего не было слышно. Потом вода плеснула о борт, и Виктор немного опустил плечи, хотя до этого не замечал, как держит их. Он слушал, как девочка моется, как временами втягивает носом воздух, и пытался понять, плачет она или просто замёрзла.

Вода постепенно остывала. Он остался на месте, следя за лесом, и услышал, как что-то упало в бадью. После этого девочка долго возилась и сердито сопела, а вода плескалась уже иначе, коротко и беспорядочно.

— Помочь можно? — спросил Виктор, не поворачивая головы. Он подождал и уже решил, что она не ответит, когда за стеной раздалось тихое «угу». Тогда поднялся и обошёл угол, стараясь не двигаться быстрее, чем она могла за ним уследить.

Вайолет сидела, склонив голову, и в спутанных волосах белела пена. Виктор взял ковш, проверил воду из отдельного ведра и стал рядом так, чтобы она видела его руку. Девочка смотрела на ковш снизу вверх, прижимая пальцы к краю бадьи.

— Глаза закрой, — сказал он. — Я только воду полью, голову не тяни назад. Если попадёт в лицо, остановлюсь.

Он лил медленно, тонкой струёй. С волос стекала серая вода, а девочка сидела неподвижно, напряжённо удерживая плечи. Виктор зачерпнул ещё и осторожно придержал пряди, чтобы они не закрывали рот. Когда в последний раз коснулся затылка, она вздрогнула, но от него уже не отшатнулась.

Колтуны он оставил. Он поставил ковш на доски, подвинул скамью и показал полотенце. Потом указал на сложенный рядом свитер, стараясь не смотреть на её худые плечи.

— Вот, вытрись, — сказал он. — Свитер пока мой, до колен тебе будет. Потом что-нибудь найду, по размеру.

Она кивнула, и Виктор снова ушёл за угол. Подождал, пока зашуршит полотенце, затем поднял с края настила брошенную одежду, не заходя туда, где сидела девочка. То, что прежде было штанами и футболкой, теперь держалось на нескольких крепких швах и пахло старой кровью. Он унёс тряпки в сарай и оставил отдельно возле порога, потому что надевать их на ребёнка снова не собирался.

В доме он сел на табуретку и посмотрел на камин. За стеной навеса раздавались тихие шорохи, и приходилось ждать, не позовёт ли она опять. Мысль о зиме пришла раньше мысли о сегодняшнем обеде и сразу осталась с ним.

Холод усиливался каждую неделю. Виктор не знал, сколько времени осталось до первых заморозков: месяц, несколько недель, может быть, ещё меньше. Прошлой зимой он готовился заранее и всё равно едва дотянул, когда силки опустели, а картошка в сарае подмёрзла. Тогда Мафусаил поделился грибами и корнями, и Виктор помнил, насколько легко взрослый человек становится слабым, если неделями ест меньше, чем тратит на работу.

Теперь у него была девочка, которой нельзя было выдать половину лепёшки и велеть потерпеть. Ей требовались штаны, куртка, носки, обувь, несколько смен белья. Вайолет была уже слишком худой, и дальше испытать её выносливость означало просто отложить беду на первый настоящий мороз.

Кроличьих шкурок хватило бы на рукавицы. Из оленьей шкуры, если удастся добыть оленя, он сумел бы сделать грубый мешок или подстилку, но не детскую куртку и не хорошую обувь. Он посмотрел на нож, висевший возле двери, и подумал о своих руках, которыми столько всего умел делать. Этого умения опять оказалось недостаточно для самой обычной вещи.

Оставался город. Он лежал за лесом и полями, достаточно близко, чтобы с холма видеть дым, и достаточно далеко, чтобы семь лет обходиться без возвращения. После ухода Виктор иногда слышал оттуда выстрелы и взрывы, потом слышал всё реже. Он привык не спрашивать, что там происходит, и до вчерашнего дня эта привычка помогала жить.

Виктор подошёл к окну. Боль в виске ещё оставалась терпимой, и он знал, что передышку надо использовать, пока она не кончилась. В городе были дома, чердаки, дальние кладовые и комнаты, до которых могли не добраться те, кто искал только еду.

О собственном доме он пока не думал. Во всяком случае, старался, переводя внимание на магазины и чужие квартиры, на заваленные лестницы и дверцы шкафов. Память всё равно подставляла открытую дверь, которую он увидел в тот вечер, и дальше начиналось то, чему он не давал имени. Он упёрся ладонями в подоконник и заставил себя мысленно пройти дорогу до города, не сворачивая на свою улицу.

Скрипнула дверь. Вайолет стояла в проёме, в огромном сером свитере, с рукавами, закатанными несколько раз, и мокрыми волосами возле висков. Сапоги она оставила у порога, будто поняла, что дальше по доскам можно идти босиком.

— Садись у огня, — сказал Виктор. — Сейчас постелю, холод от пола идёт. Волосы здесь быстрее высохнут.

Он расстелил армейское одеяло, на котором спал ночью, и завернул край вместо подушки. С топчана принёс второе, положил рядом, чтобы она могла укрыться сама. Вайолет постояла возле камина и медленно опустилась на подстилку. Вытянула ноги к теплу, и пальцы, до этого сжатые, понемногу разошлись.

Вчера возле огня лежали только его вещи, а теперь надо было смотреть под ноги, чтобы не наступить на край её одеяла. Он подошёл к окну и увидел, что в лесу уже можно различить склон. Утро шло, и то время, когда можно было выйти рано и вернуться до темноты, уходило без всякого предупреждения.

В городе могли остаться люди. Он не был там семь лет и не мог считать знакомую улицу безопасной только потому, что прежде по ней ходила его дочь. Виктор ещё раз осмотрел лес и стал прикидывать, что возьмёт с собой.

За спиной стало тихо. Вайолет лежала у камина, натянув одеяло до подбородка, а голова опустилась на завёрнутый край подстилки. Она снова заснула, хотя совсем недавно проснулась, и Виктор не стал будить её сразу. Он достал рюкзак и поставил на стол, расстегнув все карманы, чтобы проверить, не осталось ли внутри чего-нибудь ненужного.

Рюкзак был старый, с потёртыми лямками, но швы ещё держались. Он положил флягу с водой, тяжёлую кислую лепёшку из остатков муки и молотого зерна, короткий моток верёвки. В отдельный карман убрал свечной фонарь, огниво и трут в сухой коробочке. Чем меньше он нёс сейчас, тем больше мог унести обратно, поэтому остальное оставил дома.

Нож закрепил на поясе. Проверил винтовку, пересчитал патроны в магазине и положил ещё пять в нагрудный карман, где их можно было достать одной рукой. На столе оставил воду и мягкую кашу, чтобы Вайолет не пришлось тянуться к огню. Потом подошёл к ней и увидел, что она уже открыла глаза и следит за ним, удерживая одеяло у груди.

— За одеждой схожу, — сказал он, присев рядом. — Если быстро найду, к полудню вернусь. Ты здесь оставайся.

Вайолет шевельнула губами. Виктор подождал, но она только поморщилась и опустила глаза, не сумев сказать то, что хотела. Он показал на дверь и постарался объяснить самое необходимое.

— Когда выйду, закрой засов, — сказал он. — Услышишь банки или чужие шаги, сразу на чердак, там за досками место есть. Мне откроешь, когда позову тебя по имени.

Она посмотрела на узкую лестницу у стены. Виктор поднялся на несколько ступеней, сдвинул крышку люка и показал, куда надо залезть и как закрыться изнутри. Потом спустился и дождался, пока она повторит всё сама. Вайолет долго возилась с крышкой, но смогла опустить её, и он заставил себя не помогать, потому что позже помочь будет некому.

Когда она спустилась, он показал ей засов. Тяжёлый брус двигался туго, и девочка взялась обеими руками, подняла его немного и только после этого сдвинула в скобах. Она встала возле двери и посмотрела на рюкзак, который он закинул на плечо.

— Дом с тропы не видно, — добавил он. — Сиди тихо, к окну не подходи. Я дорогу знаю, постараюсь не задерживаться.

Он помедлил у порога, пытаясь найти ещё какие-нибудь слова. Обещать, что всё будет хорошо, было легко, если не думать о том, сколько людей уже произносило такое перед уходом. Виктор не сказал этого, только ещё раз показал на лестницу и вышел. За спиной закрылась дверь, потом по дереву прошёл тяжёлый скребущий звук засова.

Он остался на крыльце и прислушался. На подступе висели три банки, связанные бечёвкой, и другого предупреждения у Вайолет не было. Звон не мог остановить человека, а винтовку Виктор уносил с собой.

Мясник вряд ли вернулся бы так скоро. Виктор не считал это гарантией, просто ничего надёжнее сейчас не было. Он обошёл двор, осмотрел тропу, проверил, не появились ли свежие следы под деревьями. Потом поправил ремень винтовки и пошёл вниз, заставляя себя не оглядываться после каждого шага.

Тропа тянулась вдоль каньона и постепенно спускалась к реке. Он двигался быстро, но не бежал, чтобы слышать лес и не тратить силы раньше времени. Дальше своих силков он давно не ходил в эту сторону и не знал, кто теперь мог жить возле дороги.

За ельником открылся голый склон. Внизу белела река, дальше ущелье расширялось, и под порогом лежал тёмный плёс, достаточно мелкий, чтобы видеть камни на дне. Виктор начал спускаться по уступам и вдруг остановился. В воде что-то двигалось, удерживаясь против течения там, где камням двигаться было невозможно.