Лоес Моррен – [СИГНАЛ] (страница 6)

Он присел, опираясь ладонью о скалу. Тёмная спина прошла над дном, потом ещё одна, и под перекатом сверкнул бок. Рыба поднималась к верховьям на нерест, сбиваясь в тесную полосу вдоль берега. Крупная, полная, совсем не похожая на тощих кроликов, которых он вынул вчера из силков.

Виктор стал считать и сбился раньше, чем дошёл до тридцати. За одной рыбой шла другая, а ниже, на границе плёса, появлялись новые тени. Теперь еда проходила возле самого берега, и он уже видел, куда поставить решётку и как перегородить узкую протоку.

Можно было часть съесть, часть закоптить. Под навесом лежала старая решётка, внизу росла ольха, а соль ещё оставалась, если расходовать её осторожно. Он подумал, сколько рыбы надо оставить на зиму, чтобы хватило девочке, и заставил себя подняться. Сейчас требовалась одежда, а останься он здесь, Вайолет пришлось бы ждать до ночи.

Заготовки складывались в голове одна за другой. Проверить дальние силки, поискать следы оленя, спросить Мафусаила про грибные места в сырых низинах. Досушить лук, перебрать картошку, утеплить сарай до заморозков, собрать бруснику и рябину, если на кустах хоть что-нибудь осталось. Яблони возле старой дороги тоже стоило проверить, хотя прошлогодние плоды осыпались мелкими и кислыми.

Он и раньше думал о зиме. Теперь к привычному подсчёту добавились тёплая постель, щель у топчана и то, сколько еды нужно ребёнку, который ещё должен расти. Боль не ушла, просто некоторое время Виктор перестал прислушиваться к ней, потому что в голове не оставалось свободного места.

Река отвернула в сторону, тропа поднялась через редколесье. Под ботинками захрустел гравий, и между последними стволами появилась дорога. Виктор остановился в тени и посмотрел в обе стороны.

На шоссе едва проступала выцветшая разметка. В трещинах асфальта росли низкие берёзки и клёны, а по обочинам тянулась жёсткая серая трава. Там, где вода подмыла основание, дорога просела, и в ямах лежали тёмные неподвижные лужи.

Брошенные машины он узнавал по расположению. Когда уходил, у многих ещё была цела краска, а через открытые двери виднелись сиденья и вещи, которые люди не захотели нести. Теперь кузова проржавели, стёкла были выбиты, шины расплющились, в одну машину упала берёза.

Он проходил мимо, быстро осматривая каждый салон. Бардачки вырвали, багажники раскрыли, сиденья унесли, а из всего, что можно было снять без тяжёлого инструмента, почти ничего не осталось. Им тоже нужны были одежда, топливо и металл, и семь лет оказалось достаточно, чтобы выбрать даже то, что раньше считалось мусором.

В остове жёлтого городского автобуса лежали обрывки газеты. Крыша просела, проход между выломанными сиденьями был пуст, а возле задних колёс скопились куски пластика. За автобусом дорога уходила к перекрёстку, где прежде находилась заправка.

Маленькое кирпичное здание ещё стояло, навес над колонками ещё держался. Отсюда одна дорога вела в город, другая к промышленным кварталам. Виктор обошёл край навеса, заглянул за колонку и только потом толкнул дверь.

Внутри были голые стеллажи и вскрытая касса. Сигаретная полка пустовала, на полу лежали несколько жестянок с выцветшими этикетками, и на всём стоял толстый слой пыли. Виктор посмотрел за прилавок, проверил угол возле подсобки и вернулся к выходу.

За перекрёстком начинались частные дома. Заборы лежали на земле, калитки были сорваны, сквозь разбитые окна просматривались тёмные комнаты. Некоторые крыши просели, но стены ещё стояли, и в глубине домов могли сохраниться вещи. До его улицы оставалось несколько кварталов, однако Виктор выбрал ближайший чужой двор.

Первый дом был кирпичный, с мезонином. Он послушал у ограды, обошёл фасад и увидел, что дверь забита досками, а боковое окно разбито. Перебрался через подоконник, придерживая винтовку, и остановился, пока пыль оседала вокруг ботинок.

Возле окон света хватало, в коридоре уже нельзя было различить пол. Виктор достал фонарь, зажёг свечной огарок и закрыл огонь стеклом. Понёс его низко, прикрывая ладонью со стороны улицы, чтобы движущийся свет не был виден в окнах.

На кухне шкафы стояли открытыми. Возле холодильника темнело пятно, оставшееся от того, что прежде лежало внутри, и на полу валялись перевёрнутые кастрюли. Он обошёл их, стараясь не задеть металла ботинком.

В спальне нашлось несколько мужских маек. Одну разорвали от ворота до подола, остальные заплесневели там, где касались стены. Виктор проверил нижнюю полку и пространство за шкафом, потом оставил вещи на месте.

Он погасил свечу и перешёл дорогу. Второй дом был деревянный, с рухнувшей верандой, но задняя дверь оставалась свободной. Виктор прошёл через неё, проверил кухню и нашёл маленькую комнату с обоями в мячик. В ней стояли пустой шкаф и матрас без белья, а возле стены лежал детский рисунок с загнувшимися краями.

На листе были дом, мама, папа и жёлтое солнце с длинными лучами. Виктор поднял рисунок за угол и некоторое время смотрел на солнце, которое ребёнок нарисовал так уверенно. Потом положил обратно, расправив загнутый край ладонью.

Ещё три дома не дали одежды. В одном была пустая банка зелёного горошка, в другом мужские ботинки сорок шестого размера с прогнившими подошвами. В третьем он нашёл «Кота в сапогах», детскую книгу с картинками, у которой отсырел нижний край обложки. Полистал, проверил, не слиплись ли страницы, и убрал в рюкзак, прежде чем решить, зачем это делает.

За следующей оградой начинался знакомый перекрёсток. В конце улицы, слева, стоял его дом, двухэтажный, кирпичный, с гаражом, над которым провалился край крыши. Виктор узнал его раньше, чем разглядел окна и перекошенную дверь. Одна из яблонь лежала поперёк дорожки, вывернув корни вместе с комом земли, остальные стояли сухими.

Можно было повернуть назад, обыскать ещё десять домов и, ничего не найдя, сказать себе, что сделал всё возможное. Только девочка сидела бы зимой в его свитере, а в этом доме когда-то хранили детские вещи. Виктор поправил ремень винтовки и заставил себя сделать первый шаг к улице, которую все эти годы обходил даже в мыслях.

Каждый участок дороги был знаком. У Петровых прежде жила овчарка, и он невольно посмотрел туда, где она обычно лежала возле ворот. Возле соседней ограды Мэри высаживала помидоры, а кот раскапывал грядки, сколько ни закрывай лаз. Забор почти исчез, и Виктор всё равно посмотрел на место, где когда-то забивал доску, выслушивая жену из-за спины.

Под берёзой он устроил дочери песочницу. Сейчас там лежали листья, слой за слоем, и бортики давно ушли под землю. Виктор отвёл взгляд и проверил окна соседнего дома, потому что воспоминание не могло заменить осмотр улицы.

У калитки он увидел красный череп. Тот проступал на стене справа от входа, выцветший, с осыпавшейся краской, но два круглых глаза и грубые зубы ещё можно было различить с дороги. Виктор стянул винтовку с плеча и присел за оградой раньше, чем успел узнать рисунок.

Так краснолицые отмечали дома, в которые заходили. Самих краснолицых больше не было, он позаботился об этом, а череп остался на стене. Дождь и снег семь лет смывали краску, но не смыли до конца.

Двор был пуст. В соседних окнах ничего не двигалось, по улице не шли люди, и звук реки здесь уже не доходил до него. Потом поднялся, толкнул калитку и переждал её долгий ржавый стон, прежде чем войти.

Винтовку держал перед собой, приклад возле плеча. Обошёл ствол упавшей яблони, переступил через ветку и поднялся на крыльцо. Дверь была приоткрыта, не настежь, как тогда, но достаточно, чтобы в щели виднелась прихожая. Виктор нажал стволом на край, дождался, пока створка остановится, и вошёл, проверив угол за косяком.

В прихожей пахло пылью и чем-то давно горевшим. Он прикрыл за собой дверь, зажёг свечу и увидел перевёрнутую обувную полку, пустую вешалку и светлый прямоугольник на стене. Там висела семейная фотография, а теперь рамка лежала на полу, без стекла. Сам снимок был под шкафом, лицом вниз, и Виктор отвёл фонарь, не пытаясь достать его сейчас.

Кухонные шкафы раскрыли, стол перевернули, стулья сломали. На стене оставалось тёмное пятно с высохшими потёками, и он не стал подносить к нему свет ближе. Он знал, что это, знал ещё с того дня, когда вернулся домой.

В гостиной разрезали диван и вытащили набивку. Телевизор лежал экраном вверх, разбитый, словно кто-то надеялся найти полезное внутри даже после того, как он навсегда погас. Книжный шкаф выворотили, книги растоптали и смешали с обломками дерева.

Он вернулся в коридор и пошёл наверх. В спальне вспороли матрас, шкаф был пуст, а по зеркалу разбежались трещины. Его лицо разделилось между осколками, и он отвёл фонарь, не желая смотреть, что именно осталось узнаваемым.

У маленькой кровати выломали бортик, полки опустели, а на полу лежали полосы сорванных обоев. Среди них виднелся плюшевый заяц с одной лапой. Виктор узнал его сразу и присел, опустив винтовку так, чтобы ствол не упёрся в пол.

Дакота называла его Зай. Клала под подушку, вытаскивала перед сном и держала за мягкую лапу, которой теперь не было. Потом расстегнул рюкзак и убрал игрушку внутрь, не выбирая место и не думая, нужно ли объяснение такому поступку.

В коридоре он постоял, держа фонарь неподвижно. Вещей не осталось, и каждый открытый шкаф повторял то, что он уже увидел в чужих домах. Сюда могли приходить много раз, искать, ломать, уносить то, что первые грабители не сочли нужным взять. Он начал спускаться и у нижней ступени вспомнил про подвал.