Лоес Моррен – [СИГНАЛ] (страница 3)

Мафусаил поднялся и подошёл к полке. Переставил несколько жестянок, вынул из глубины белую коробку и некоторое время разглядывал надпись на ней. Внутри лежали два блистера по десять капсул.

— Амоксициллин, — сказал он. — Последний у меня, для себя держал. Старый совсем, Виктор, я за него ничего обещать не могу.

Виктор потянулся к коробке, но старик не сразу отпустил её. Их пальцы встретились на выцветшем картоне, и Виктор убрал руку первым. Мафусаил налил чай в две кружки и придвинул одну гостю, оставив лекарство возле себя.

— Ты ведь понимаешь, — сказал старик, глядя в свою кружку. — Твоё этим не лечат. Не хочу, чтобы ты понёс их домой и решил, будто я нашёл для тебя выход.

— Знаю я, — сказал он. — Для другого беру, тебе уже сказал. Если мне ещё что-нибудь и поможет, то точно не эта коробка.

Мафусаил посмотрел на него поверх кружки. Потом опустил взгляд на два яйца, завёрнутые отдельно, чтобы ни одно не разбилось по дороге. Он поставил коробку ближе к Виктору и больше не удерживал её.

— Бери, — сказал он. — Только коробку не выбрасывай, там бумажка осталась. Я кое-что ещё разбираю, а ты глазами получше меня.

Виктор убрал лекарство в карман и сделал несколько глотков. Чай обжигал губы, но он пил, потому что уйти сразу теперь казалось неправильным. Мафусаил взял одно яйцо, а второе завернул в прежнюю ткань и подтолкнул обратно.

— Одного хватит, — сказал старик прежде, чем он успел открыть рот. — Я один живу, куда мне столько. А у тебя пусть будет.

Виктор не стал спрашивать, что тот понял. Убрал яйцо в карман, допил чай и поднялся, придерживая край стола. Мафусаил остался сидеть и водил пальцем по тёплой скорлупе.

— Спасибо, — сказал он уже возле двери. — За коробку и за это. Я зайду ещё.

— Вот и заходи, — ответил Мафусаил. — А то я тут с воронами разговариваю, уже отвечать начинают. Лестницу не дёргай, крайняя доска плохо держит.

Виктор спустился, обходя отмеченную ступень, и махнул снизу рукой. Обратно шёл быстрее, а где склон позволял, бежал, придерживая карман с яйцом. Он представлял открытую дверь и пустую табуретку, хотя не знал, почему девочка должна была ждать чужого человека.

Дорога заняла около двадцати минут. Поднявшись на холм, он остановился возле крыльца и прислушался к дому, но кроме реки ничего не было слышно. Винтовку держал в руке, пока не открыл дверь и не увидел ребёнка на прежнем месте.

Девочка сидела, прижавшись к стене. Рагу в миске остыло, на поверхности застыла тонкая плёнка жира, а кружка стояла там, где он её оставил. Она повернула голову на звук двери, и взгляд её задержался на его лице.

— Вернулся, — сказал он, положив лекарство на стол. — Как обещал. Теперь давай посмотрим, что у тебя там.

Он подогрел немного кипячёной воды и нашёл чистый кусок ткани. Поставил кружку рядом с девочкой, потом присел, чтобы не нависать над ней. Она посмотрела на его руки и открыла рот, уже без прежней долгой заминки.

— Сейчас неприятно будет, — предупредил он. — Если надо остановиться, рукой покажи. Только не дёргайся сразу, дай мне убрать пальцы.

Он осторожно очистил засохшую кровь возле губ, не трогая саму рану. Когда ткань коснулась трещины в уголке рта, девочка вздрогнула и вцепилась пальцами в край табуретки. Виктор остановился, дождался, пока она ослабит хватку, и дал ей кружку.

— Так и надо, — сказал он, убирая миску. — Ничего страшного. Всё, пока хватит.

— Молодец, — сказал он и удивился, как непривычно прозвучало слово. Девочка отпустила край табуретки, а он отвернулся, чтобы она перестала ждать нового прикосновения. Лекарство пока оставил закрытым: сперва надо было накормить её и прочитать уцелевший вкладыш.

Он вернул рагу в котелок, разогрел и долго разминал ложкой мясо и овощи. Убирал жёсткие волокна, выбирал мелкие косточки, проверяя каждую ложку на краю миски. Прежде себе он никогда так не готовил, потому что собственная еда должна была только утолять голод.

— Попробуй понемногу, — сказал он, поставив миску перед ней. — Горячее я остудил, жевать почти не надо. Не получится — ещё разомну.

Девочка опустила ноги на пол и взяла ложку правой рукой. На левом запястье темнела полоса от верёвки, и эту руку она держала у живота, не давая рукаву задеть содранную кожу. Первую ложку поднесла медленно, понюхала и только после этого открыла рот.

Виктор отошёл к камину и стал поправлять дрова, хотя они и так лежали как надо. Он слышал, как металл иногда касался края миски, и не оборачивался на этот звук. Ребёнок ел в доме, а он стоял в двух шагах и делал вид, что занят чем-то другим.

Она съела примерно половину. Потом отодвинула миску, положила ложку и осталась сидеть с закрытыми глазами, словно еда забрала последние силы. Виктор подождал, не станет ли ей плохо, и только тогда подошёл к топчану.

— Здесь ложись, — сказал он, показав на постель. — Я у огня устроюсь, места хватит. Ботинки можешь снять, никуда сейчас идти не надо.

Она посмотрела на топчан, потом на него. Встала, опираясь на стол, и несколько секунд ждала, пока ноги удержат её без помощи рук. До постели дошла вдоль стены, медленно, не поворачиваясь к Виктору спиной.

Он хотел снять с неё ботинки, но не стал. Накрыл одеялом и отошёл, пока она смотрела на дверь из-под края ткани. Через несколько минут дыхание стало глубоким, и рука возле лица разжалась.

Во сне лицо разгладилось, и под грязью проступили длинные ресницы и маленький детский подбородок. Виктор слушал её дыхание, пока не заметил, что считает вдохи. Тогда отвернулся и вышел, придерживая ручку, чтобы она не щёлкнула.

Снаружи было холоднее. Кролики висели под навесом, и кровь под ними уже потемнела на земле. Он снял тушки, положил на разделочный пень и принялся за работу, стараясь держать руки занятыми.

Шкурки он очистил от остатков жира и растянул для просушки. Если удастся выделать, пойдут на подкладку для рукавиц, а сейчас нельзя было оставлять их скомканными на земле. Мясо прикрыл чистой тканью и убрал в прохладу, оставив кости для бульона.

С края холма был виден город. В этот день облака немного разошлись по плотности, и проступили крыши, остовы обгоревших домов и неподвижные строительные краны. Кое-где поднимался тонкий дым, но отсюда нельзя было понять, жгут ли там дрова или горит то, чему давно следовало сгореть.

Мэри собирала тёмные волосы в хвост, а когда наклонялась над плитой, на шее становилась видна маленькая родинка. Дакоте было пять, и она дёргала воротник платья, если хотела, чтобы её взяли на руки, но стеснялась попросить при чужих. Виктор помнил эти мелочи лучше, чем последний разговор.

В тот вечер Мэри жарила картошку, а Дакота рисовала красным карандашом, стёртым почти до конца. Он сказал, что вернётся через час, и дочь не подняла головы, не видя причины ему не верить. Вернулся через три часа, и дверь была открыта.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Тогда взял посудину с мясом и понёс её в сарай, сосредоточившись на том, чтобы не наступить в грязь возле порога. Потом вернулся за костями, проверил навес и переложил дрова, которые намочило с края.

Кур он накормил варёной картошкой, крошками и мелко порубленными съедобными остатками. Командир первым подошёл к кормушке и разогнал остальных, но Виктор рассыпал немного корма в другом углу, чтобы досталось и им. Он протянул руку, поправляя край сетки, и петух клюнул его в палец.

— Всё, договор кончился, — сказал Виктор, отдёрнув руку. — Завтра в суп пойдёшь первым. И чин свой с собой заберёшь.

Ближе к вечеру в гнезде нашлось ещё одно яйцо, маленькое, со светло-зелёной скорлупой. Он взял его и подержал на ладони, не сразу решив, куда убрать. Три яйца за день случались редко, а теперь вместе с возвращённым Мафусаилом у него осталось два.

Огород требовал воды, хотя земля сверху всё ещё выглядела сырой. От родника выше по склону Виктор проложил жёлоба из коры к бочкам, и вода текла сама, пока в желобах не застревали листья. Он прочистил один из них тонкой палкой, дождался ровной струйки и набрал ведро.

Он полил картошку, морковь и лук, стараясь не заливать листья. Кусты перца были низкими, с редкими плодами, и влажность возле них держалась дольше, так что туда он вылил совсем немного. Потом выдернул сорняки, выбил землю из корней и сложил их отдельно для кур.

Дрова колол возле пня, подальше от окна. Рукоять топора была обмотана берестой там, где раскололась древесина, и при каждом ударе он проверял хватку, чтобы ладонь не попала на острый край. Поленья раскладывал по толщине, щепки складывал в корзину, крупные куски относил под навес.

К тому времени облака потемнели настолько, что стало трудно различать щели между брёвнами. Ночь пришла без заката, просто стёрла дальние деревья, а потом приблизилась к самому крыльцу. Виктор убрал топор, обошёл дом и проверил, не провисла ли сигнальная бечёвка после утреннего прохода.

Девочка всё ещё спала. Он коснулся пальцами её лба, потом поставил возле постели воду. Листок из коробки прочитал при свете огня, не доверяя памяти там, где отвечал за ребёнка.

Дверь он закрыл на дубовый засов. Проверил скобы, нажал плечом на доски и прислушался, как держит крепление. Девочка не проснулась, но он всё равно постоял с рукой на дереве, вспоминая её взгляд на открытую дверь утром.