Лоес Моррен – [СИГНАЛ] (страница 2)

Вблизи она оказалась ещё меньше. Тёмные волосы сбились в колтуны до плеч, под глазами лежали серые тени, а губы потрескались так, что кровь засохла в уголках рта. Из разошедшегося ботинка выглядывал носок, почерневший от воды и земли.

Он присел, положил винтовку поперёк колен и перевернул свободную ладонь вверх. Пальцы были грязными, на костяшках белели старые рубцы, и он вдруг подумал, что показывать такую руку ребёнку — сомнительное утешение. Но другой у него не было.

— Меня Виктор зовут, — сказал он. — Можешь так и звать, без этого их Балора. А тебя как?

Она посмотрела за его плечо и метнулась в чащу. На третьем шаге зацепилась за корень, и Виктор поймал её за предплечье, не дав упасть. Она стала вырываться, молча, с неожиданной для такого тела силой.

— Стой, — сказал он, отводя её руку от дерева. — Там обрыв, слышишь? Отпусти рукав, я тебе ничего не сделаю.

Она ударила его пяткой по голени и попыталась укусить через ткань. Виктор не отпустил, хотя понимал, что его слова сейчас значат не больше, чем слова тех, кто вёл её на верёвке. У него не хватило терпения на уговоры, да и оставаться на тропе после выстрела было нельзя. Он поднял её, перекинул через плечо и пошёл к дому, придерживая так, чтобы голова не билась о винтовку.

Девочка сопротивлялась всю дорогу, колотила его по спине и дёргала ногами. Он прошёл триста метров вверх по склону, а боль в виске уже отдавала в зубы. На крыльце поставил её и постоял согнувшись, удерживая ладонь на плече.

Она снова повернулась к лесу, но он загородил проход. Потом открыл дверь и завёл её внутрь, стараясь не толкать сильнее, чем необходимо. В доме пахло золой, сырой древесиной и вчерашней едой.

В комнате были каменный камин, стол у окна, две табуретки и топчан под армейским одеялом. На полках стояли жестянки, фляги, мотки бечёвки и ящик с остатками лекарств. Возле двери висел фонарь, бесполезный с того дня, когда погасло электричество, и Виктор выдвинул для девочки табуретку.

Она забралась на неё с ногами, подтянула колени и вжалась спиной в стену. Виктор закрыл дверь, но засов трогать не стал. Ребёнок следил за ним, и он отвёл руку от скобы, будто был пойман на чём-то, что сам не собирался делать.

В чугунном котелке оставалось рагу из вчерашней крольчатины, картошки и корней. Он разгрёб угли, подложил сухих щепок и дождался, пока по дну снова пойдут мелкие пузырьки. Потом налил в две миски, поставил одну перед девочкой и сел на другую табуретку.

Пар поднимался над жирной поверхностью и оседал на холодной стене. Виктор зачерпнул немного, подул и съел, не торопясь глотать. Он хотел, чтобы девочка видела, что еда у них одна и та же.

— Кролик, — сказал он, показав ложкой на миску. — Картошка тоже моя, с огорода. Есть можно, я сам ем.

— Почему не ешь? — спросил он и сразу услышал в своём голосе нетерпение. Он положил ложку, вытер пальцы о колено и добавил тише: — Сказать не можешь?

Она медленно опустила колени и открыла рот. Виктор наклонился, а она отшатнулась, так что он остановился и дождался, пока снова повернётся к нему. На языке была глубокая рваная рана, распухшая, с тёмной полосой запёкшейся крови.

— Прикусила, — сказал он. Девочка закрыла рот и один раз кивнула, не отрывая от него глаз. — Ладно, говорить пока не надо, я понял.

Он подошёл к ящику с лекарствами и стал перебирать коробки. Два свёртка бинта ещё были сухими, в бутылочке йода оставалось немного жидкости, а перекись почти вся вытекла или испарилась. Нашлись несколько обезболивающих таблеток и пустая упаковка амоксициллина, которую он зачем-то сохранил.

Чистая вода и соль у него были. Но ребёнок был истощён, а язык распух, и Виктор боялся, что начинается воспаление. В лесу оставался только один человек, у которого ещё можно было достать лекарства.

Он сжал пустую коробку, и картон хрустнул. Рука сама поднялась к стене, но за спиной поскребли ножки табуретки, и Виктор обернулся. Девочка вжалась в угол, закрыв подбородок коленями, и смотрела уже не на дверь, а на его кулак. Он медленно разжал пальцы и положил смятую коробку обратно в ящик.

— За лекарством схожу, — сказал он. — Здесь оставайся, я скоро вернусь. Воду поставлю рядом, захочешь — пей.

Он налил остывшей кипячёной воды в кружку и придвинул её к миске. Дверь оставил незапертой, хотя мысль об этом неприятно тянула под рёбрами. Он не знал, убежит ли девочка, и не хотел снова тащить её через лес, если она решит, что лучше умереть там, чем остаться у него.

Кролики, овощи и кепка лежали там, где он бросил их утром. Виктор подобрал яйца, завернул каждое в кусок мягкой ткани и убрал в нагрудные карманы, по одному с каждой стороны. Овощи отнёс в сарай, кроликов быстро выпотрошил и повесил под навесом, а потроха бросил в загон.

Тропа к Мафусаилу пересекала ельник, спускалась в ложбину и оттуда поднималась к старой рейнджерской вышке. Весной в ложбине стояла вода, теперь оставались только влажные листья и тёмные следы звериных лап. Виктор знал, где надо переступить через корень, а где пригнуться под поваленной елью.

Мафусаил жил в лесу задолго до Сигнала, и Виктор не знал, сколько именно лет. У старика были белая борода до груди, пятнистые руки и привычка не торопить собеседника. Рядом с ним не приходилось объяснять молчание, и иногда Виктор приходил только ради этого.

Вышка стояла на каменном выступе над ложбиной. Её деревянные опоры потемнели, лестница была сращена из досок разной ширины, а нижнюю часть старик поднимал на верёвке, когда оставался наверху. С площадки были видны верхушки деревьев и дальние склоны, но снизу будка казалась пустой.

Первый раз он оказался здесь вскоре после ухода из города, ещё до того, как нашёл хижину. Услышал рёв и пошёл на звук. Между камнями стоял медведь, а у подножия вышки сидел старик, прижавший к груди корзину грибов.

Виктор крикнул, и медведь двинулся на него, опустив голову. Он выстрелил, когда зверь подошёл совсем близко. Медведь заревел и ушёл между деревьев, а старик остался сидеть, всё ещё удерживая корзину.

— Я уж подумал, всё, — сказал он тогда, глядя на Виктора. — Даже корзинку пожалел, дурень старый. Грибы хорошие, только нашёл.

Виктор опустил ствол и посмотрел на короткую палку возле старика. Тот проследил за его взглядом и покачал головой, словно только сейчас заметил, с чем собирался встретить медведя. Руки у него всё ещё дрожали, а корзину он держал прижатой к груди.

— В следующий раз бери подлиннее, — сказал Виктор. — А лучше вообще не жди, пока он подойдёт. Грибы без тебя как-нибудь постоят.

Старик засмеялся, кашляя и хватаясь за колени. Виктор тоже усмехнулся, чувствуя, как давно не двигал так лицом. Они пошли к вышке, где Мафусаил налил ему чай и не спросил, почему у него на рукаве чужая кровь.

Позже они стали ходить друг к другу. Старик показывал, какие корни можно есть и где искать грибы, если возле привычного места больше ничего не выросло. Виктор чинил ему крепления лестницы, приносил проволоку и иногда рассказывал о местах, где служил, не доходя до того, что происходило там с людьми.

Под вышкой он остановился и поднял голову. Нижняя лестница была втянута наверх, в будке не видно было ни света, ни движения. Виктор позвал старика и выждал, считая удары собственного сердца.

— Мафусаил, это я, — сказал он. — Виктор. Опусти лестницу, дело есть.

В стене приоткрылось маленькое смотровое окно. Показался один водянистый глаз, некоторое время разглядывавший Виктора сверху вниз, после чего створка закрылась. Застонал блок, и нижняя часть лестницы медленно пошла к земле.

Мафусаил вышел на площадку в старом ватнике, слишком широком в плечах. В руке у него был короткий железный прут, который он поставил у стены, узнав гостя. Борода спуталась под воротником, а на щеке осталась глубокая полоса от складки ткани.

— Чего кричишь, слышу я, — сказал он. — Пока встанешь, пока доберёшься, это тебе не тридцать лет. Поднимайся, чайник ещё тёплый.

— Я по делу, — сказал он, снимая кепку. Мафусаил уже отодвинул для него табуретку и потянулся к чайнику. — Мне бы быстро, не задерживаться.

— Тогда садись быстро, — ответил старик. Он подбросил в железную печку две тонкие ветки и поправил крышку чайника. — Стоя дело лучше не сделается, а я всё равно не тороплюсь.

Наверху пахло дымом и сушёными грибами. Под потолком висели пучки трав, возле печки сушились носки, а на столе лежала миска ягод, из которой Мафусаил машинально выбрал одну. Виктор поставил винтовку у стены и подошёл к столу, отполированному локтями по обоим краям.

Виктор сел и расстегнул нагрудные карманы. Развернул ткань, положил на стол два яйца и подвинул их к старику. Мафусаил взял одно, посмотрел на просвет, хотя ничего увидеть не мог, и осторожно вернул на место.

— Сегодняшние, — сказал Виктор. — Оба, только утром взял. Антибиотики у тебя остались?

— Для кого? — спросил Мафусаил. — Ты опять что-нибудь себе распорол? Или с головой хуже стало?

— С головой всё как было, — ответил Виктор. Он провёл большим пальцем по шву на штанине и заставил себя остановиться. — Не для меня лекарство, другому нужно.

Мафусаил не стал сразу отвечать. Однажды Виктор упал здесь, возле печки, и старик держал его за плечи, пока тот лежал на полу, закрыв ладонью висок. После приступа Виктор рассказал про опухоль, обнаруженную незадолго до Сигнала, и про обследование, на которое уже не успел попасть.