Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 38)

Хорошо протопленная изба не давила холодом, но по коже рассыпались трусливые мурашки, приподняли каждый волосок. Опустив глаза на его прикрывающие член руки, рыжая скептически усмехнулась, указала в центр круга на полу:

– Ложись.

Наклонилась, развела руки Бестужева широко в стороны, прикрыла глаза, усмиряя дыхание, а затем запела.

На незнакомом языке, от которого внутренности тут же скрутило спазмом. В ее руке оказалась первая игла. Повела кровавую царапину вдоль виска невесомым завитком к глазу, скакнула к переносице. Он не чувствовал боли, адреналин гнал кровь так оглушительно громко, так яростно плясали огни свечей, бросая хоровод бликов, что в глазах начало рябить.

Бестужев заметил их не сразу: уродливые, скрюченные, низкие и высокие, тощие и заплывшие склизкими жирными складками. Бесы лезли из всех углов, проступали сквозь тени, щемились из подполья, трещали под крышей. Стонали, выли и верещали, они требовали вернуть им обещанную жертву, тянулись к кругу скрюченными лапами. Из широко распахнутых пастей тянуло гнилью и протухшим мясом, с острых зубов капала вязкая слюна. А во взглядах дикий голод. Необузданное желание. Если бы не тонкая игла в руках ведьмы, Бестужев вскочил бы и ринулся искать Катю – свою любовь.

Повинуясь мороку, Саша дернулся вперед, попытался встать. И в этот миг игла в ловких пальцах обожгла, воткнулась в кожу лба, голова налилась свинцовой тяжестью, он не сдержался, сквозь плотно стиснутые зубы вырвался низкий стон.

Больно. Но это не привычная выворачивающая наизнанку боль, что-то другое – эфемерное. Словно душу бросили на адскую сковородку, а она, живая, обнаженная, трепыхается, прилипает к раскаленному железу и дергается, отдирая от себя клоки мяса, шипит выливающейся кровью, приподнимается, чтобы снова упасть в жар.

Вторая игла в руках. Громче, увереннее лилась песня. Дрожал пол, протяжно стонали хлопающие двери. Лицо Славика стало пепельно-серым, он цеплялся за дверной косяк пальцами, не позволяя двери отсечь комнату от остального дома. Готовый сорваться в любую секунду к ним на помощь.

Голос Агидели стал громче, злее, воткнулось раскаленное острие иголки в кожу над сердцем, Саша не пытался сдержать глухого рычания. Прогнулся дугой и резко опал, намертво прилип к полу позвонками, закатились глаза. Больше не видно бесов, перед взглядом – пульсирующий алый. Тонкая голубоватая венка на шее Смоль, нежные губы, выводящие дорожку по его коже к паху. Ее запах, ее касания. Больно.

– Хватит…

Он был готов умолять, ползать на коленях, просто пусть эти мучения закончатся. Пусть ведьма остановится, потому что еще немного, и он просто не выживет. Хотелось разодрать грудину собственными пальцами, вытянуть эту глухо бьющуюся, пульсирующую мышцу, разгоняющую по венам лаву. Бессердечная Агидель не слышала. Не сбилось ее ровное дыхание, не остановилась песня, в руках – третья игла. Саша попытался отодрать от пола руку, перехватить выводящие узоры пальцы, но тело налилось свинцовой тяжестью.

Очередной завиток, игла вгрызлась в мясо внизу живота, он больше не стонал – захлебывался надрывным хриплым ревом. От его крика дернулся бледный Славик, начал нервно ходить взад-вперед у порога, сжимались и разжимались руки. Но он был бессилен, слово, данное Агидели, мешало шагнуть к ритуальному кругу.

А вокруг Бестужева растекалась, заливая пол, темная, горячая кровь. В сознании сбитой мантрой билось, пульсировало лишь одно слово: неправильно. Небольшие уколы и царапины не могли вызвать такого кровотечения – организм словно пытался вытолкнуть заговоренное железо прочь. Иглы раскалились, покраснели железные ушки, поднялся в воздух запах паленого мяса.

Агидель протянула руку за гвоздями.

Нервно зажимал рот руками Елизаров, с нажимом проводил ими по губам и подбородку. Бестужев выглядел слишком плохо, широко распахнутые глаза были залиты кровью, волосы слиплись, стали алыми. Хрипло дышал, словно загнанный, дошедший до агонии недобитый зверь, старался протолкнуть воздух в легкие. Цеплялся за собственное сознание, Славик видел, как он пытался сморгнуть алую пелену с глаз, как силился стиснуть зубы, чтобы снова начать дышать носом. Эта ночь казалась невероятно длинной, Елизаров был почти уверен, что утром на полу останется пустая обескровленная оболочка друга – Саня не выживет.

Широкий замах взлетающей вверх руки, Елизаров малодушно зажмурил глаза и отвернул голову. Видит Господь, он не хочет знать, для чего ей эти гвозди.

Глухой стук. Тишина. С первым ее ударом оборвались вопли бесов, монстры просто рассеялись. И в этой глухой тишине ее голос стал спокойнее, незнакомое наречие мягче. Открыв один глаз, Елизаров увидел, как она голыми руками вбивает гвоздь за гвоздем в пол у распростертых рук, в ногах и возле головы.

Дыхание Саши оборвалось. Ни вдоха, ни выдоха, немигающий взгляд уперся в потолочную балку. И неожиданно, совсем тихо из груди вырвался вздох облегчения. Он начал смеяться. Вымученный, тихий и мягкий смех превратился в безудержный хохот – чистое окрыленное счастье, пока остывающие головки игл становились черными, в ушках застывали липкие дегтярные капли.

Агидель пошатнулась, опустилась перед ним на четвереньки, аккуратно выдернула иголки из кожи.

– Слава, помоги мне достать гвозди и приведи в достойный вид своего друга.

Ее слов почти не было слышно за неудержимым смехом Бестужева, конец фразы Славик распознал по губам. Стремглав, путаясь в ногах и спотыкаясь, понесся к кругу.

Гвозди вошли так глубоко в пол, что руками вырвать их не удалось, какое-то время Елизаров копошился в сундучке Ждана, забытом в сенях, пока не нашел гвоздодер. Все еще раскаленные, они обожгли пальцы, а Агидель спокойно взяла их из подрагивающей ладони и вернулась к столу.

Пока Славик протягивал ведро с водой Бестужеву, она села за стол, устало перекинула волосы на одну сторону и склонилась над бутылью. В горлышко опустила иглы и гвозди, следом засыпала соль и землю. Когда настал черед воды, ведьма поднесла ее к губам, начала нашептывать. И слова ее магическим маревом пускали рябь по водной глади, подсвечивали миску.

«Вода-водица, чистая ключевая силушка, впитай соль, силушку землицы. Вы, две силы природные, станьте одной, все зло в себя впитайте, злой морок поглощайте, яд бесовской любви забирайте. Слово мое – замок. Пусть будет так».

Залилась в бутыль вода, закрылась пробка, запечатывая золотистое свечение, сверху Агидель запечатала ее воском. Попытавшись подняться, ведьма завалилась назад, так и осталась сидеть на стуле, устало прикрывая глаза.

– Поднимайся, Саша, одевайся. Тебе нужно закопать эту бутылку на могиле Чернавы и провести там ночь. Славик, проводи его.

Бестужев успел взять себя в руки, смыл с себя бордовые разводы, зачесал назад залитые кровью липкие волосы.

Пустота. Пустота внутри позволяла дышать так ровно, так спокойно… Впервые рой мыслей не жалил, он легко мог увести внимание от образа Кати. Вот он представлял ее у колодца, а через секунду был волен думать о спелой землянике, растущей за домом Ждана и Зарины.

Славик неуверенно кивнул, было заметно, что он не хотел оставлять ведьму одну. Совсем ослабшая Агидель склонила голову на руки, сложенные на столе, прикрыла глаза. Не спала, видно, что мается, что чары дались ей с трудом. Дыхание, словно у маленькой птички, быстро и поверхностно приподнимало грудную клетку, ресницы мелко дрожали.

Саша не узнавал собственного голоса, в нем искрилось чистое безудержное счастье.

– Я дойду сам, помню дорогу. – В два шага подошел к Агидели, встал на колени, чтобы упереться лбом в свисающую со столешницы кисть. – Спасибо тебе, не знаю, чем могу с тобой расплатиться…

Уголки губ изогнулись в улыбке, рыжеволосая слабо пошевелила пальцами, скользнув по его переносице:

– Я напишу тебе список требований, еще пожалеешь, что не искал падкую на деньги бабку.

Глава 15

Дверь за пошатывающимся Бестужевым закрылась почти бесшумно. В то же мгновение Агидель метнулась к пустому ведру, стоящему у печи. Короткие мучительные спазмы, тяжелый стон, переходящий в хриплый вдох. Она совсем не ела, желудок не смог выжать ничего, кроме едкого сока. И она задыхалась, склонялась ниже снова и снова, старалась выдрать клок воздуха, вдохнуть глубже между приступами рвотных позывов. Побелела натянутая на костяшках кожа, когда Агидель попыталась подняться, опираясь на острые края ведра. Ведьму повело, и она сдалась, замерла на полу, посиневшие губы мелко дрожали.

В этот миг Елизаров чувствовал себя самым никчемным, самым глупым существом на всем белом свете. Придерживал ее волосы, убирая влажные пряди с шеи, и понимал, что помочь не сможет ничем. Бестолочь. Он должен был остановить ее, должен был подумать о том, что силы деревенской ведьмы на исходе. Еще на рассвете ее можно было уронить на сырую землю, едва задев. Не прошло и суток после того, как деревенская ведьма заставила умолкнуть толпу. А теперь она порвала цепи, связывавшие Бестужева с бесовским приворотом. Славик своими глазами видел, каких тварей она сумела прогнать. О чем он думал? Где была его голова? Если Агидель не отличалась благоразумием, тогда он должен был позаботиться о ней.

Через несколько невероятно долгих минут она затихла. Застыла, упираясь лбом в сведенные над ведром кисти, попыталась восстановить дыхание, шумно сглотнула.