Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 37)

Находиться в избе стало тошно. Пот заструился по спине, воздух сперло, опустило тяжелым комом в грудину. Паника. Такая, какую он не испытывал уже давно. Вот сейчас ведьма скажет, что это заклятие – единственное во всех гримуарах, к которому Чернава не придумала чистки. Оно несокрушимое. Вечное.

– Я сейчас тебе не нужен?

Она отстраненно качнула головой, не подняла глаз даже тогда, когда он пошатнулся, задевая бедром столешницу. Почти бегом направился к порогу.

Прохлада отрезвляла, учила дышать заново. Вдох, выдох, Бестужев широким шагом двинулся по пустой улице, прямиком к проклятой избе Весняны. В окнах действительно горел свет, мелькали силуэты. Но домовой не вышел, чтобы прогнать его… Парень не дошел до двора, замер у колодца.

Тихо заскрипела цепь, наматываясь на ворот, поднялось полное до краев ведро. Вода ледяная, от нее заломило зубы, покрылись мурашками руки. Саша умывал лицо, когда сбоку раздался голос Смоль. От неожиданности он вздрогнул, замер, упираясь широко разведенными руками в деревянный сруб колодца. С возмущенным всплеском приземлилось обратно в темные недра ведро.

– Агидель нашла способ тебе помочь?

– Не уверен. Она перечитывает проклятие. – Как же сильно ему хотелось покоя, как устал он от этой неопределенности. Каждый шаг казался сложнее предыдущего. И каждый раз он наивно обманывал себя, внушал, что следующий окажется последним. Приведет к счастливому «жили долго и счастливо». – Не боишься здесь находиться одна? Деревенские говорили, что после нас этот дом стал проклятым.

Девушка мягко засмеялась, щуря карие глаза, запрокинула голову к лунному свету навстречу. Мириады звезд зажглись над их головами, полная луна светила так же ярко, как и прошлую ночь. Только обстоятельства были иными, сейчас не было мертвого тела в руках, не давила вина на плечи.

Повернув голову, Катя махнула рукой в сторону поля у избы. Саше пришлось прищуриться, напрячь зрение, чтобы рассмотреть силуэты. Их было двое. Высокий, поджарый, хищно сложенный Щек медленными, но широкими шагами настигал ребенка, расставляя в стороны руки. Неловкий, маленький и хрупкий, тот стремглав несся в сторону леса, подпрыгивал на кочках. Так сразу и не понять, девочка или мальчик. Когда Полоз его настиг, когда подхватили уверенные руки, подбрасывая в воздух, чтобы поймать, до них донесся задорный громкий визг и детский хохот. Взлетело вверх, широко растопыривая ручки и ножки, тельце, еще громче зашелся малыш, когда Полоз его поймал, прижимая к себе, баюкая. Всего пару секунд, пока тот юлой не выполз из отцовских объятий, чтобы снова, задыхаясь от восторга, побежать вперед, разливая в воздухе искрящийся смех. Щек постоял пару секунд, давая ребенку фору, а затем продолжил игру.

Бестужев не мог сдержать грустной улыбки, в голосе затаилось удивление.

– Так вы и есть те самые злые духи? Теперь понятно, почему деревенские слышат детский смех ночами, а к дому не пускает домовой. С кем поздравлять тебя?

Катя. Ребенок. Попросту не укладывалось в голове, что Смоль – мать. Теперь понятными стали ее рассудительность и мягкая уверенность. Ее переменил не возраст, она стала такой благодаря материнству.

– Злат. Мальчик. – Запрыгнув рядом с ним на сруб колодца, девушка не спеша махала тонкими лодыжками, подушечки пальцев выводили странные узоры из капель, оставшихся после его умывания, растягивали темные блестящие дорожки. – Мне очень жаль, что у тебя все так сложилось. Честно, если бы я знала все с самого начала, попыталась бы помочь.

– У меня был шанс забрать тебя с собой? – В тихом обреченном голосе не осталось и тени былой надежды. Боясь признаться самому себе, Бестужев рассчитывал услышать отрицательный ответ, хотел убедиться: что бы он ни сделал тогда, что бы ни сказал – Катя не пошла бы следом. Он сделал все, что было в его силах. Внутренний голос тащил душу на дно собственной, кишащей змеями пучины.

«Не был бы ты лжецом и трусом, она бы уехала с тобой. Пара фраз все перечеркнула. Ты сам себя долго и старательно закапывал, настилая сверху пласты вранья».

– Нет.

Одно короткое слово выбило из него вздох облегчения. Ни одно слово не сумело бы ее вернуть, незачем больше томить сознание призраками прошлого.

– Знаешь, я здесь себя как никогда живой почувствовала. Не сразу, конечно. Сначала было очень страшно, будто это все не со мной происходит. Но Щек был понимающим и мягким. Надежным.

– Я рад за тебя, правда. – Несмотря на горечь, заливавшую его слова в глотке, он действительно был рад. Если Катя нашла то, что позволило ей чувствовать себя живой, счастливой и значимой, значит, ему не на что жаловаться. Пальцы нашли ее руку, ободряюще сжали. Их взгляды были направлены на играющих в поле отца и сына. Катя смотрела с нежностью, он – с щемящим душу сожалением.

Что отдал бы он взамен, чтобы стать на место Полоза?

Тихую идиллию прервала вышедшая из-за кустов шиповника Агидель. Запыхавшаяся, с горящими глазами и возбужденной широкой улыбкой. Пытаясь восстановить дыхание, она согнулась, уперлась ладонями в колени.

– Вот ты где, и тебя отыскала. Я нашла.

– Заклятие можно снять, я стану свободен?

– Нет.

В одно мгновение мир поблек, стал серым, покрылся крупными трещинами. Пока ведьма мучительно долго разгибалась, Сашу посетило жгучее желание прямо сейчас утопиться в колодце. Пальцы Кати в его руке напряглись, указательным он успокаивающе огладил выпирающую косточку фаланги.

– Я не смогу снять этот приворот, но смогу запереть его вдали от тебя… – Агидель пояснила так небрежно и коротко, будто он должен был сразу понять, что она имеет в виду. Будто это обыденность – искать лазейки в пожирающем душу проклятии.

– Ничего не понимаю. – Брови Бестужева сошлись к переносице, напряглась линия челюсти. Еще немного, и он свихнется, попросту сойдет с ума. Разве имеет значение, как именно он избавится от проклятия? Почему в ее «нет» звучало сожаление? – Чем отличаются два этих варианта?

– Если я запру твое проклятие, а ты захоронишь его рядом с Чернавой, твои чувства к Катерине исчезнут. Но с каждым годом наложенные мною чары будут слабеть. Раз в тринадцать лет тебе придется возвращаться ко мне, чтобы снова провести обряд.

И всего-то? Он расслабленно выдохнул, опустились плечи. А ладошка Кати потеплела, сильнее сжались пальцы, прежде чем выпустить его руку. Она искренне верила в то, что у них получится.

– Что ж, удачи тебе, Саша. Теперь ты знаешь, где меня искать. Я всегда буду рада гостям.

Он не ответил, наклонился, мазнув по теплой щеке губами, а затем ведьма поволокла его прочь. Бормотала что-то о собственной силе, о гвоздях и бесах, возбужденно облизывала пересыхающие губы.

Дом встретил их тишиной, Славик успел отодвинуть стол, все записи лежали ровной стопкой в углу возле печи. На деревянной столешнице громоздилась масса неприглядных вещей, его передернуло. Небольшая бутыль из темного стекла отблескивала в свете керосиновой лампы, на черной ткани лежали три иглы и четыре гвоздя, в высокой глиняной миске блестела вода, рядом горкой громоздились черные свечи, мел, соль и горсть земли.

До этого момента Бестужеву казалось, что ритуал на снятие приворота – самая желанная вещь, неспособная испугать. Тем более после встреч с тварями, рыщущими в сумраке или под водой, после восставшей покойницы с пустыми глазами. Теперь в желудке завязывался ледяной колючий узел, снова захотелось выйти на свежий воздух.

Ноги вмерзли в пол, когда ведьма сноровисто замкнула их в круг из соли, со скрипом подтянула ближе стол.

– Раздевайся.

Неловко переминаясь с ноги на ногу, Бестужев молча кивнул, стянул через голову толстовку. В дверном проеме, ведущем в комнату Славика, появилось вытянутое возмущенное лицо друга. Елизаров не перешагивал толстую соляную линию вдоль порога, но было ясно: он ловит каждый звук, каждое движение в общей комнате.

– Ему все снимать надо?

Взявшийся за ремень джинсов Саша иронично изогнул бровь, с громким щелчком расстегнулась пряжка, и взгляд Елизарова неодобрительно прищурился. Бестужев невозмутимо пожал плечами. Если сейчас Агидель скажет, что он должен вбить себе в череп гвозди и воткнуть иглы в глотку, – он так и поступит. Ни один из обрядов не пугал так сильно, как жизнь с любовной одержимостью. Да, страшно, но оставить как есть – еще страшнее.

Она выводила все новые и новые линии на полу, пересекала острые углы, совсем скоро в стороны от круга, словно лапы от жирного тела паука, пополз магический узор. Внутрь завитков встали черные свечи, изогнулись, жадно принимая соскакивающий со спички огонь. Сосредоточенная ведьма невозмутимо пожала плечами:

– Догола. Оставит майку – приворот зажмется в грудину, защемит сердце. Оставит штаны или трусы – никто, кроме Катерины, в нем страсть больше никогда не вызовет. Он должен очиститься, переродиться. А рождаются все нагими и беспомощными. – Возмущенно открылся Славкин рот, бегло взглянув на него, девушка весомо добавила: – Начнешь мне под руку каркать, я, как и обещала, выкину тебя из избы.

Славик промолчал, сделал шаг назад, отступая в тень. Видно, был проинструктирован и с трудом выбил себе возможность присутствовать.

– Что бы ты ни увидел, не шевелись. Будет больно, не могу сказать насколько, подобных чар я не творила. Но ты держись, хорошо? Это недолго. – В ее широко раскрытых глазах виднелись испуг и решимость, лицо побледнело так, что веснушки стали казаться почти черными, безобразно яркими.