Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 39)
Его рука, утешая, легла на тонкие выпирающие позвонки, скользнула пальцами к лопаткам, поглаживая. Агидель была холодная, словно покойница. В его груди громадной пружиной скручивалось напряжение, сжимало легкие. Отпустив волосы ведьмы, Елизаров широким шагом добрался до тумбы. Тихо звякнул кувшин о глиняную кружку, зажурчала вода.
– Держи, нужно попить.
Казалось, чтобы поднять голову, ей потребовались все силы. Уставшая, опустошенная, она позволила поднести к губам чашку, прополоскала рот и выпила жалкие остатки. Он вернулся к тумбе снова.
– Славик, холодно.
Он чудом расслышал тихий голос, пальцы на чашке сжались сильнее. Самобичевание хлыстом лупило по спине, обгладывало ребра. Каждый мускул свело в этом давящем чувстве жалости и вины. Взгляд метнулся к неказистому календарю с персонажами славянских сказок, стоявшему на печурке [7]. Елизаров купил его ради смеха, собираясь в Кочи, а Саша завел привычку отмечать каждый день мрачным жирным крестом черного цвета. Дата отъезда была обведена красным, весь месяц уже закрасился черным. Сегодня должен приехать старый пыльный автобус с хамоватым пропитым водителем.
Если бы только Славик додумался попросить друга повременить с избавлением от проклятия – на день, на три или неделю. Они бы тогда добрались до Жабок и трассы через болота, бросили бы все вещи или вернулись бы в Кочи через месяц…
Нет, он посчитал Агидель всемогущей, даже помыслить не мог, что ей может стать плохо. Наивно решил, что никаких чар страшнее тех, что увидел за скотомогильником, не существует. Уж если при помощи ее силы Чернава навела проклятие на всю деревню и девушка спокойно встала, так что ей какой-то приворот. Захотелось засунуть пустую голову в горнило и отсечь ее чугунной заслонкой. Для чего она ему, если чаще всего думается именно задницей?
Страх придал ему сил, помог поднять девушку. Прижимающаяся к его груди Агидель казалась невесомой, маленькой и хрупкой. Если раньше Елизаров с опасением волок свое тело, отчаянно боясь оступиться, то теперь с нею на руках он шагал резко и уверенно. Боль – ничто. За нее страшнее.
У них сложилась дурная традиция – каждый раз, когда ведьма оказывается в его постели, Елизаров трясется и нервничает. Каждый раз, лежа на его простынях, она едва не прощается с жизнью.
Комната. Агидель. Постель.
«Силу ведьма может черпать из мужчины».
От этой мысли внутри заворочалось предвкушение, скользнуло влажной дорожкой по коже, пуская мурашки. Славик способен ей помочь. Ему этого хотелось. Стоило лишь подумать о сексе с Агиделью, как бесы в груди проснулись, сочно потянулись, обдавая лавиной желания, обнажая крупные клыки.
«Не ври хотя бы себе, животное, о каком альтруизме ты сейчас думаешь?»
– Агидель, переспи со мной. – В тихом вкрадчивом голосе Славика послышались бархатные ноты. Разве не так искушал змей Еву в Эдемском саду?
Ее глаза открылись так резко, словно одна эта фраза ее уже вылечила. Ведьма в его руках начала ерзать, пытаясь выбраться из объятий. Славик едва не потерял равновесие, пришлось поставить ее на ноги.
И, о боги, Елизаров увидел в ее глазах отражение собственных демонов. Взгляд девушки опустился на его рот, подернулся дымкой, язык Агидели нервно проскользнул по нижней губе. Волна желания тут же ударила в пах, приподнимая член.
Он хотел ее. Даже сейчас, растрепанную, бледную, с расцарапанными ногами и крупным лиловым синяком от пощечин Чернавы на скуле. Хотел, несмотря на то что сам ей вовек не сдался.
Разве не звучали его слова на поляне у ведьминой могилы как признание в собственных чувствах? С чего бы еще ему собой жертвовать? Разве не переплетались их пальцы сегодня днем, пока он до зубодробительной боли в висках вчитывался в каракули мертвой ведьмы?
– Ты не знаешь, о чем просишь. Думаешь, что тебе, герою, это будет нипочем? – В голосе Агидели чистый яд, плещущийся концентрат самобичевания. Елизаров не слышал. Он будто оглох, ослеп и совершенно обезумел. Сделал шаг вперед, прижимая к себе хрупкую фигуру.
Ведьма смотрела снизу вверх, прожигала прищуренным взглядом, она не прикрыла веки даже тогда, когда он опустил голову, потянулся к губам. Секунда. Ее рот приоткрылся, впуская его язык. И это было словно прыжок в пропасть, когда в диком безумном восторге сжимаются все внутренности. Ощущение полета, свобода, окутывающий душу запах Агидели. Его почти вынесло из собственной шкуры, когда язык ведьмы скользнул в его рот, она потянула Елизарова на себя.
Концентрат Агидель. Живое пламя.
Тонкие ледяные пальцы требовательно дернули в сторону пряжку ремня и почти сразу опустились на пульсирующий возбужденный член, поглаживая его через плотную оттопыренную ткань джинсов. Ведьма шумно выдохнула в его открытые губы, когда Елизаров толкнулся навстречу руке.
– Твою мать… – Голос его подвел, зазвучал дрожащими от возбуждения низкими нотами, когда пальцы Агидели расстегнули молнию и потянули вниз штаны, приспуская вместе с трусами. Пальцы обхватили член, начиная дразнящие медленные движения. Загривок лизнула волна удовольствия, Елизаров с шумным выдохом прикрыл глаза. Позволил Агидели наслаждаться вседозволенностью, он видел сквозь полуприкрытые веки, как ее жадный взгляд скользнул вслед за рукой, движения стали резче, быстрее.
И Славик почти поверил, что снова лишился собственных ног. Потерял всякую чувствительность, существовали только ее тонкие пальцы и восторженно расширенные зрачки.
Не спугнуть, не быть напористым и настойчивым, когда она слаба.
Самообладание иссякало, натужно стонали и давились слюной бесы в грудине, он заставлял себя быть неспешным.
Жадность – грех.
Тогда он будет вечность вариться в адовом пекле.
Она попыталась опуститься перед ним на колени, но он протестующе качнул головой, потянул за запястья на себя. Видит Господь, если она коснется члена губами – он не сдержится, тут же кончит. Этого ему будет мало, хотелось большего. Так, как он представлял себе сотню раз, видя ее гордо вздернутый нос и насмешливо прищуренные глаза.
Протяжно скрипнула кровать, когда он придержал опускающуюся на матрас девушку. Податливую, живую, горячую. Агидель казалась такой хрупкой, что на мгновение он заколебался, навис над ней, держась на локтях и предплечьях, скользнул завороженным взглядом по бьющейся венке на шее, острому развороту ключиц.
Настоящая ведьма – живая соблазнительная отрава. Она приподняла бедра, задирая до бледных тонких ребер платье, заерзала, отбрасывая в сторону нижнее белье, и приглашающе развела ноги.
Так выглядело чистое искушение. Агидель выводила розоватыми коготками царапающие дорожки по его подтянутому прессу, опускаясь ниже, подтягивая Елизарова ближе за расстегнутый ремень.
Мать вашу.
Он поддался, вошел резким рывком, и ведьма прогнулась, с тихим протяжным стоном закусила губу, прикрыла глаза. Возбужденная, влажная, только его. И плевать, что для нее это всего лишь подпитка. Елизаров хотел выдрать собственный мозг, хаотично мечущийся, пытающийся вразумить.
«Чему радуешься, идиот? Ты легкий перекус, она же сказала, что не нашла того самого».
Послал все мысли к черту, наблюдая из-под полуопущенных век, как она изгибается, постанывает, подмахивая бедрами навстречу резким толчкам. Тонкие пальцы сжались на его лопатках, он чувствовал их холод даже через ткань майки. С садистским удовольствием замедлился, делая плавными и неспешными движения.
Растянуть этот момент, остаться в нем навсегда. Остаться в ней. Прорасти к ней под кожу, отравлять так же, как отравляет его она.
Зеленые глаза возмущенно распахнулись. Затуманенный страстью взгляд сфокусировался на нем, ведьма крепче обвила торс ногами, потянулась вперед с протестующим громким стоном.
Ее короткий рывок. Поворот переплетенных тел, и Агидель села верхом, задала резкий рваный ритм, закусывая нижнюю губу Елизарова. Короткая мимолетная боль тут же была зализана горячим языком, во рту – вкус собственной крови.
И это было настолько слишком, настолько пропитано густым дурманом удовольствия, что он не сдержал глухого стона. Сжал тонкие тазовые косточки подушечками пальцев, рывками вбиваясь в податливое девичье тело.
Разрядка настигла их одновременно. Горячая судорога сжала низ живота. Секунда, в которую мир вокруг разлетелся на атомы, а ведьма с всхлипом выдохнула его имя и упала к нему на грудь, хрипло дыша через широко открытый рот, касаясь горячей щекой влажной кожи.
Елизаров умер. Или сейчас умрет. Прямо сейчас разверзнется пол, и его пожрет преисподняя. Вместо того чтобы повернуться на бок и уснуть, он зарылся носом во влажные спутанные пряди и прижал ее к себе.
«Пожалуйста, дай мне совсем немного времени. Так нужно. Прошу».
Стоило последним волнам оргазма раствориться и члену внутри нее опасть, как Агидель выскользнула из объятий. Резким, почти злым рывком опустила платье, нервно облизала губы. Изумрудные глаза заметались по избе, скользнули ничего не видящим взглядом по смятым простыням, догоревшей свече и просвету окна. Она смотрела куда угодно, но не на него.
«Чего-то иного ждал? Она считает тебя ошибкой, Слава».
Приподнимая задницу, Елизаров одним движением натянул джинсы обратно и нахмурился, уселся на край кровати, широко разведя колени, упер в них локти. Дурное предчувствие скреблось внутри.