Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 40)

– Мне стало лучше, спасибо… – Пытаясь скрыть неловкость, ведьма хаотично металась по комнате в попытке найти свою обувь. А он молчал. Не напоминал, что зеленые босоножки она скинула еще утром в сенях. Славик рассыпался. Смотрел на нее и понимал, что мир снова начал выцветать.

– Рад помочь, обращайся, – прозвучало сухо и высокомерно, Агидель дернулась, словно от пощечины. Залились пунцовым щеки.

Ему бы быть благоразумным, поговорить с ней, все выяснить. Но ощущение собственной ненужности и никчемности больно сдавливало глотку, не позволяло анализировать, не оставляло ни грамма хладнокровия.

– Не к тебе, – сокрушенно покачала головой, отступила к дверному проему. – Автобус приедет днем. На Саше больше нет проклятия, ты снова ходишь. С тебя достаточно.

Вот она, суровая реальность. Влепила ему такую звонкую оплеуху, что зашумело в ушах. Славик встал с кровати, сделал шаг в ее сторону. И, Господи, она снова закусила губу. Не как несколько минут назад, наслаждаясь их близостью, – горько, отвела взгляд, помчалась к дверям.

– Стой, Агидель! – Славик рванул вперед. Не стоило ему рассчитывать на свои ноги, нужно было помнить, что ведьма брала из него для себя силу. Голова с громким гулом встретила деревянный пол. От удара засаднило грудь и сбило дыхание. Он и не понял, в какой момент мир вокруг отчаянно зашатался, когда так сильно закружилась голова.

Животный страх с наскока запрыгнул на загривок, почти убедил, что Славик снова потерял способность ходить. Нет, стоило напрячь ноги, и он почувствовал каждую перетруженную, надорванную мышцу. Просто Елизаров отдал куда больше, чем мог. Комната вокруг поплыла.

На третьей попытке подняться он сдался, с обреченным стуком впечатал лоб обратно в пол и прикрыл глаза. Распахнутая входная дверь едва слышно поскрипывала под порывами играющего ветра.

– Чтоб тебя…

Ее слова звучали разумно. Сегодня должен приехать автобус.

Саша пришел с рассветом. Елизаров мрачно паковал последнюю сумку, прожигая ни в чем не повинный одинокий носок ненавидящим взглядом.

Когда по плечу хлопнула рука, он молча растянул губы в вымученной улыбке.

– Здорово, Саня, как себя чувствуешь?

Бестужев шумно упал на стул напротив. И Славик снова увидел огонь в его глазах – уверенность в завтрашнем дне, воодушевление.

– Меня оттуда даже сама Чернава ночью не отогнала бы. Сразу после обряда так хорошо стало, как будто килограммов тридцать сбросил. А на рассвете меня Катя со Щеком встретили. – Улыбка поблекла, Саша задумчиво почесал небритую щеку. – Славный у них мальчишка растет. Когда я сказал, что он на меня в детстве похож, мне Полоз чуть голову не отгрыз.

Мягкий гортанный смех разнесся по избе.

– Это что, наша тихоня уже потомством обзавелась?

– Еще каким. Я же часы с собой взял, чтобы удостовериться, что положенное отсидел. Мне кажется, «мое» – самое первое слово Злата. Обратно часики я уже не отвоевал, ну и ладно. – Благодушно махнув рукой, Саша возбужденно забарабанил по столу ладонями, цокнул языком. Было видно, что энергия в нем бьет ключом. Может, проклятие Чернавы и правда когда-то украло его душу? А сейчас она вернулась на положенное место, ластилась к хозяину, шептала о светлом будущем.

– Ты даже мои вещи собрал? А где Агидель?

От звуков ее имени неприятно царапнуло сердце, Елизаров устало выдохнул. С нажимом провел ладонью по лицу, потер глаза.

Ему нужно вернуться домой, там вся его жизнь. Это разумно, он ведь получил все, что хотел.

Не все.

На столе рядом с сумкой приютилась маленькая пуговица с блестящим кантом. Славик нашел ее в простынях, когда остервенело поправлял постель.

Взгляд тянуло к ней магнитом, подушечки пальцев несмело коснулись края.

Бестужев все понял, затих. Проследив за взглядом друга, тихо поднялся, потянулся к позабытому календарику на печи, принялся меланхолично закрашивать алый кружок черным маркером.

Пляска с полуденницей. Горящая зелень глаз. Полет свободного сокола.

Елизаров боялся оступиться, шагнуть и почуять под ногою пропасть.

– Знаешь, передай моей матери, что я заскочу через месяц. Езжай-ка ты один.

Бестужев не удивился, стрельнул хитрым взглядом и крепко пожал протянутую руку.

А Елизаров побежал. Побежал так, как бегал в далеком детстве – когда сердце из груди выпрыгивало навстречу ветру, только неловкая суетливость заставляла путаться в собственных ногах.

Дважды он едва не пропахал носом землю, единожды перепрыгнул через громко возмущающегося петуха, у колодца почти снес идущую с коромыслом бабку Софью.

Вперед, быстрее, он не хотел повторять ошибок друга. Его сердце здесь, за маленькой неказистой калиткой, в избе, поросшей девичьим виноградом. Оно громко и горько вопило за распахнутыми створками… В оконном проеме виднелся Василько. Парнишка упрямо жал губы и щурил глаза, а Агидель заходилась горестным криком:

– Не хочу, чтобы он меня возненавидел! Что ему делать здесь, ну скажи?! И в город не могу, не оставлю я тебя! Что мне делать, Василько? О чем думаешь?! Как я ему всю жизнь переломаю?

Тут скользящий взгляд Василько зацепился за Славика. Губы растянулись в победной улыбке, и двоедушник по-мальчишечьи ловко нырнул в открытое окно под скорбный вздох сестры. Похоже, так он не раз сбегал от тяжелого разговора. А Елизаров поспешил внутрь, взбегая по ступеням. Ударилась о стену входная дверь.

В избе было прохладно, пахло полынью и мятой. Агидель лежала на печи, свернувшись в тугой клубок. Красные воспаленные глаза, закусанные до кровавых отметин губы, которые еще этой ночью он так целовал… Истерзанная собственными мыслями, она едва повернула голову на шум у двери, а затем, увидев его, резво вскочила. Села, упираясь в красные кирпичи печки ладонями. Голос ломкий, пустой, взгляд холодный. Если бы Елизаров не слышал ее слов у окна, осмелился бы заговорить сейчас?

– Что ты здесь забыл? Кто звал тебя?

И мальчишечья озорная улыбка растянула его губы так широко, что едва не порвала щеки. Вот она, язвительная, ощетинившаяся, словно ежик, в попытке скрыть свое слабое место. Та, что угрожала ему смертью, когда он съезжал с порога Чернавиной избушки, та, что назвала его дураком.

Судорожно стиснутые в кулак пальцы разжались, когда он вытянул к ней руку. На широкой мозолистой ладони лежала маленькая темно-зеленая пуговица.

– Зашел вернуть и сказать, что я опоздал на автобус. Думаю, Ждан и Зарина приютят меня на ближайшее время, а дальше вместе подумаем, что делать.

Агидель вздрогнула, осторожно свесила ноги с печи. Готовая бежать к нему или прогонять, Елизаров не знал. Дыхание с хрипом вырывалось из его легких, в глотке пересохло от долгого бега и волнения. Секунда, за ней другая, девушка пыталась понять, что сейчас произошло. Не решалась в это поверить.

– Автобус будет еще не скоро, он приедет через пару часов.

– А я на него заранее опаздываю.

Она все поняла. Славик шагнул вперед, к печи, и тут Агидель заплакала. Не так, как плачут девчонки, пытающиеся гордо держаться, вытирая скупые слезинки с напудренных щек. А громко, пряча лицо в ладонях, она разразилась такими безутешными рыданиями, что у него заболело сердце.

Оставшиеся пару метров он преодолел стремительно, обхватил тонкую талию, спустил Агидель с печи. Пальцы зарылись в рыжую копну на затылке, в легкие ворвался ее терпкий запах, впитался в кожу. Правильно. Как и должно быть.

А она судорожно цеплялась за его плечи мелко дрожащими пальцами и захлебывалась, уткнувшись веснушчатым носом в широкую грудь. Совсем скоро майка промокла, а Елизаров продолжал сжимать ее в своих объятиях и абсолютно счастливо улыбаться.

Больше не было страха, не было сомнений. Не верещали бесы, и утихло самобичевание. Внутри стало тихо.

Эпилог

В ветеринарной клинике было беспокойно. Монотонно жужжал кондиционер, непоседливая девушка на ресепшене отбивала ритм ручкой по столу, чересчур громко и звонко записывая по телефону на прием новых жаждущих. Переноска у него на коленях периодически оживала, дергалась вбок, заставляя нервно сжимать руку. Смолька заходилась осуждающим шипением. Периодически в поле ее зрения попадал нос любопытного пса, и тогда шипение переходило в низкий вой, успешно отпугивая и собак, и их заботливых хозяев.

Подходила их очередь. Саша пытался вспомнить любую молитву. Будучи совсем маленьким, он с восторгом повторял их за угасающей бабушкой, сидя за высоким столом на кухне. Вряд ли сейчас поможет хоть одна. Злобное пушистое создание в переноске могло отпугнуть самого дьявола, что говорить о ветеринарном враче.

Телефон в кармане салатовой ветровки ожил, напомнил о себе мягкой вибрацией. На экране высвечивалось «мать», он принял вызов.

– Сашенька, может, ты рано ее к врачу повез? Оклемалась бы Смолька, она просто на тебя дуется. – В голосе матери – лавина удушающей вины, Бестужев сморщился, пятый раз за десять минут успокаивающе провел по переноске ладонью.

– От того, что дуются, на диван не блюют. – Помолчал немного, наклонился к темной сетке, оценивающим взглядом скользнув по кошке. Немного помолчав, он добавил: – Особенно в кофейные чашки.

Приехав за Смолькой к матери, он не заметил ничего странного. Да, ощутимо раздалась в боках, стали пышнее усы и громче урчание. Должно быть, он просто отвык от вида соскучившегося животного. Первый раз Саша занервничал, когда подошел к мискам. Привычные фарфоровые тарелки с заботливо выведенной акриловой краской кличкой стояли в окружении блюдец с остатками красной рыбы и сырого мяса. Для счастливой праздной жизни кошке не хватало коньяка и сигары.