Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 39)

Если вы не спали уже пару дней, а на улице тридцать шесть градусов тепла, то я не рекомендовала бы вам ходить по греческим руинам. Но если вы все же решитесь, то вам нужно знать то, чего не знала я: туда есть простой путь, а есть сложный. Догадайтесь, какой из них выбрала я. У меня хватало сил для такого восхождения, это ведь не Эверест – но и я не альпинистка. Жара плюс недосып ощущаются как укачивание, и я начала подъем, когда полуденное солнце достигло того состояния, когда способно расплавить все своими лучами. Мне пришлось несколько раз останавливаться в тени, чтобы переждать одолевающее головокружение, мои ноги подкашивались. Люди поумнее меня поднимались медленно и с зонтиками над головой. Пока я отдыхала на тонкой каменной стене, один священник, который выглядел таким же древним, как руины вокруг, бородатый и в черной рясе, тоже решил сделать паузу, сел рядом со мной и начал набирать кому-то сообщение.

По определению Акрополь находится на высоте, но эта приставка, «акро», происходит от греческого слова, которое означает «крайний», и это кажется вполне уместным. Часть подъема была покрыта мрамором и щебнем, вдоль большей части подъема не было перил. Я представляла себе, что останусь лежать здесь в виде неопознанного трупа, и это заставляло меня удерживать взгляд на тропе. Черта с два меня найдут здесь без сознания в пропитанной потом футболке с надписью «Берегись: я пробую заняться наукой». Когда же я наконец подняла глаза, то передо мной возвышался Парфенон – это сооружение я кучу раз видела в учебниках греческой школы, во всех греческих ресторанах мира, во всех энциклопедиях.

Но теперь он был передо мной. Парфенон возвышался, он был настоящим, его реставрировали, и выглядел он таким величественным и древним, как ничто другое из всего, что я видела до этого. В тот момент, когда моя левая нога коснулась гладкого розового камня, правая пронеслась позади меня, и я приземлилась в позу непроизвольного преклонения. Я заплакала, хотя и не собиралась. Я понимаю, как драматично это звучит, вполне в духе греческой трагедии, но, стоя перед этим зданием, перед храмом, возведенным в честь Афины, богини мудрости, храбрости и справедливости, богини всего того, чего, казалось, не было у меня самой – я сжалась, смирилась. Надо мной парили вырезанные из камня боги, и я подумала, стоял ли когда-нибудь мой отец перед Парфеноном и чувствовал ли он себя таким же крошечным, как я сейчас.

Почти два часа я сидела над раскинувшимся афинским пейзажем под огромным греческим флагом, который в 1941 году сняли немецкие солдаты и заменили его на свой символ ненависти. Рядом со мной была установлена мемориальная доска в память о двух мужчинах – Сантасе и Глезосе, которым было по восемнадцать лет, когда они сорвали нацистский флаг в знак сопротивления. Первое имя Глезоса совпадало с именем моего отца, да и вообще отец был рядом со мной почти с самого начала поездки. Может, он был со мной и в самолете. Кто знает, может, наши биологические родители всегда остаются с нами.

Я уставилась на город, который раскинулся внизу. Перед моим приездом сюда все предупреждали меня, что тут будет много мусора, смога и граффити, но, когда я глядела на город с Акрополя, Афины сверкали, как стеклянная мозаика. Я открыла блокнот и быстро зарисовала дорические колонны Парфенона, зная, что они вытянуты по кривым и скрывают неприятную тайну: эти колонны не идеально прямые. Человеческий глаз, как и разум, желает быть обманутым и видит только то, чего ему хочется видеть. Маленький мальчик с темными глазами, близко посаженными друг к другу, и распущенными волосами заглянул ко мне через плечо. Я наклонила эскиз в его сторону, и он одобрительно кивнул, положив маленький, блестящий золотом евро к моим ногам. Он помахал на прощание рукой и улыбнулся, и мама потащила его прочь за рукав рубашки.

Где-то у меня в коленях зародилось странное ощущение и медленно разошлось по всему телу. Это было не то чтобы покалывание, а что-то вроде низкочастотного гула, пульсации басовых звуков. Я уже давно чувствовала себя лишенной корней, но перед Парфеноном мое тело слышало, как сами руины бормочут: «Все будет хорошо. Все будет хорошо. Добро пожаловать домой». Каким-то образом я проделала весь этот путь до Греции, единственного места, куда никогда не хотела ехать, которое больше всех прочих связывало меня с моим отцом и с моим горем, и к моему удивлению, то, что я нашла здесь, оказалось домом.

К тому времени, как Митсос закончил работу и мы встретились на одной из многочисленных площадей района Монастираки, мое полубредовое состояние вовсю заявило о себе. Любой, кто регулярно путешествует, может подтвердить, что хитрость борьбы с джетлагом заключается в том, чтобы не ложиться спать весь первый день в новом часовом поясе – чтобы войти в местный ритм, – а затем как обычно лечь спать ночью. Когда Митсос нашел меня в Монастираки около шести вечера, на его спине висел огромный барабан, а я бодрствовала уже целых пятьдесят шесть часов. Я не отрывалась от своего блокнота, пытаясь оставаться в сознании, но даже эти рисунки превратились в жалкие автопортреты, мешки под моими глазами там были нарисованы в виде темных, удрученных полумесяцев.

– Сейчас мы станем музыкантами, а потом поужинаем, – сказал он. – Может, купить тебе барабан?

Он уже весь вспотел в марлевой рубашке, которую в Штатах любой не задумываясь назвал бы блузкой.

– Можно я буду биться в него головой? – спросила я.

Поначалу он рассмеялся, но потом быстро выпрямился и помрачнел.

– Тебе не понравился сегодняшний день?

– Нет-нет, он был потрясающий. Здесь так красиво, – ненавижу, когда приходится объяснять шутку. – Просто я устала. Обещаю, завтра я стану более нормальной.

Он засмеялся:

– Нет, не станешь.

Митсос борется за сохранение традиций древности, и в его греческой группе около дюжины участников, а их инструменты, в основном ударные, сегодня можно найти разве что в музеях – даже в Афинах.

– Мы играем икарийскую музыку для танцев, – сказал Митсос. – Для меня ничего нет лучше нее.

По крайней мере, это звучало бодряще.

За секунду совершив путешествие во времени и пространстве к себе пятнадцатилетней, я оказалась на репетиции музыкальной группы: скучающая, притворяющаяся заинтересованной, изредка кивающая и растягивающая губы в полуулыбке. Я опустилась на бордюр и прислонилась спиной к облупившемуся деревянному забору, пока группа обсуждала список песен. Мне больше всего хочется написать про это, что их музыка была очаровательной или увлекательной, но, по правде говоря, большинство песен начиналось с повторения одного и того же барабанного ритма – или это была одна и та же песня? – и утопало в неумолимом грохоте, в усыпляющем ритме. В эти минуты я мечтала, чтобы мне, словно Икару, подарили восковые крылья, особенно если это будет означать быстрое падение навстречу своей смерти.

Время от времени я прислоняла голову к ограде и закрывала глаза, но тогда Митсос бил в свой барабан и кричал: «Нет, нет, нет. Ты не заснешь, американская девчонка!» А потом снова раздавался барабанный бой.

Тоненькая скрипачка, чья улыбка была в два раза шире, чем остальные ее черты, тоже договорилась поселиться у него с помощью сайта «Каучсёрфинг». Она изучала традиционный стиль греческой музыки под названием «рембетика» – скорбные баллады разных изгоев, напевы, похожие на блюз – и играла их вместе с группой. Во время моей жизни в Афинах она неоднократно делала все возможное при мне, чтобы показать, что она близка с Митсосом. Скрипачка продевала свою руку через его руку в метро или же за выпивкой она упиралась лбом в его плечо и слишком громко смеялась над тем, что было не особо смешным. Ладно, принято. Если бы она знала, что я никогда не влюблюсь в другого грека, то могла бы сэкономить силы. А если бы она поняла, что Митсос упускает каждую подсказку, светящуюся неоновыми буквами, которую она ему бросает, то могла бы направить свои ухаживания на более восприимчивого мужчину. Меня поразило, как он смог так удивиться, когда спустя недели она наконец вслух призналась ему в любви.

– Как я мог это упустить? – спрашивал он меня.

Я смеялась, качала головой и говорила:

– Не понимаю. Это как если бы не замечать, что ты горишь.

Каждый, кто когда-либо писал о Греции, заострял свое внимание на еде, но тот первый полноценный ужин в Афинах – вид и запах блюд, которых я не ела с тех пор, как мой отец готовил их много лет назад – был одним из немногих моментов в жизни, когда я столкнулась с чем-то возвышенным. В открытой таверне в Тисио, на окраине Плаки, сидели мы – Митсос, Скрипачка и я – и редкий ветерок приносил нам некоторое облегчение после неистовой дневной жары. Такой ужин – это испытание, которое обычно длится несколько часов, поэтому основное внимание тут уделяется разговору, а не еде, но поначалу я не особо говорила и полностью сосредоточилась на пиршестве, которое устроил нам Митсос. На столе едва хватало места для блюд: там стояло корыто с мидиями саганаки, плававшими в бульоне из спелых помидоров, оливкового масла и сыра фета; хорта, простое блюдо из горькой зелени одуванчика, пропитанной лимоном и оливковым маслом; тарелка баклажанов, фаршированных свежей зеленью и фетой; шампуры с обугленной курицей; жареные цукини и цветки кабачка; корзинки с крошечной, целиком обжаренной костлявой корюшкой.