Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 40)

Какое-то время Скрипачка и Митсос говорили друг с другом, и я была счастлива, что у меня есть время умять все, что есть на столе, но потом, как это часто бывает в Греции, разговор быстро перешел в область отношений. Скрипачка спросила:

– У тебя есть парень в Штатах? А может, муж?

Я не спеша жевала рыбу, не горя желанием отвечать, но прекрасно понимала, что они оба на меня смотрят.

– Нет, ни того ни другого у меня нет. То есть у меня был парень, но он оказался так себе. Так что теперь его нет, – и я принялась за другую рыбку.

Скрипачка хихикнула и подвинула стул поближе к Митсосу.

– А что значит «так себе»? – спросил Митсос.

– Он был греком, – сказала я, – но я не тороплюсь выйти замуж. Знаю, это странно, но сейчас меня больше интересует писательство, чем замужество.

И взяла еще одну рыбку.

– Ничего странного тут нет. В смысле, поглядите на меня, – сказал Митсос и стукнул себя кулаком в грудь. – Мне уже далеко за тридцать, а я не женат.

Скрипачка подсела еще на пару сантиметров ближе.

– Насколько «далеко»? – спросила я.

– В смысле далеко? – не понял он.

– Как далеко тебе за тридцать?

– А! Мне сорок один.

Когда все утихло, я извинилась и заверила своих собеседников, что обычно я более живая, иногда даже веселая, просто мой мозг отказался работать еще пятнадцать часов назад. Они оказались достаточно любезными, чтобы поговорить наедине – для Скрипачки это был счастливый шанс покрутить свои локоны и похихикать еще. Если бы я была в силах поддерживать разговор, то сказала бы им, что курица на шампурах, которую мы ели и которая была обмазана традиционным греческим трио – лимоном, оливковым маслом и орегано, на вкус в точности как в моем детстве.

Остальная часть первой ночи в Афинах прошла в тумане, хотя я и задокументировала ее, потому что мои заметки то и дело обращались к одной главной мысли: ко сну. Поля моего блокнота были сплошь изрисованы вереницами «хр-р» и эскизами кроватей с балдахином, плюшевых подушек и улыбающихся фигурок с крестиками вместо глаз. Я шла с Митсосом и музыкантами, которые догнали нас после ужина, по неровным улицам Плаки, и все они играли песни, пока мы гуляли. Я отставала, улыбалась, пыталась быть добродушной, хотя была уверена, что в любой момент могу рухнуть на брусчатку.

Наконец, около двух часов ночи, мы вернулись в квартиру Митсоса, и я увидела ту жилплощадь, которую мне предстояло делить со Скрипачкой в течение следующих пяти дней. Комната была большой по европейским меркам и напоминала опиумный притон: гобелены и ковры насыщенного фиолетового и бордового цвета устилали стены и покрывали пол, каждая деталь мебели находилась поближе к земле. Было очень жарко – в Греции почти ни у кого нет кондиционеров, и многие, честное слово, верят, что вентиляторы способны вызывать болезни, – но я слишком устала, чтобы беспокоиться. Как только Скрипачка села на свою кровать, я быстро переключила внимание на другой матрас и за считаные секунды рухнула вниз лицом. Я не спала уже шестьдесят два часа.

Пока я лежала и была готова вот-вот вырубиться, Митсос сидел на полу между нами и читал отрывки из комикса, который написала его сестра. Если бы я была у себя дома, то я бы рявкнула на него, чтобы он выметался. Мне не нужна сраная сказочка на ночь, но он ведь предоставил мне бесплатное место для сна – даже если он, казалось, был полон решимости не дать мне уснуть. Греческий звучал сплошняком, и я то и дело проваливалась в историю – там было что-то о старике, который продавал вещи и раз за разом приходил в ярость.

– Твоей сестре, – спросила я, не открывая глаз, – нравятся мужчины?

– Конечно, – ответил Митсос. – А что?

– Просто история немного хейтит мужчин, – объяснила я и зевнула.

– Нет, ты неправильно поняла. Она хейтит жирных и пожилых русских купцов, – сказал он. – Возможно, ты не заметила этого, потому что устала.

Не думаю, что дело было именно в этом.

К счастью, он и Скрипачка ушли пить вино в сад, и прежде, чем он успел закрыть за собой дверь, я погрузилась в сон, такой густой и непроглядный, что не помню никаких снов о полете, Греции или моем отце. Просто наступила долгая, спокойная и такая желанная темнота.

В Афинах язык возвращался ко мне урывками, и хотя я могла уловить суть некоторых разговоров, другие оставались для меня совершенно непонятными. Участвовать в них – то есть говорить бегло – казалось мне невозможным. Часто я ужинала за столом, полным гогочущих греков, и в нужные моменты улыбалась и со смехом запрокидывала голову назад, но в основном я чувствовала себя так, будто кто-то бьет меня по почкам. Хотя я никогда не просила об этом, Митсос был достаточно любезен и часто говорил по-английски, но после нескольких дней блуждания по поездам, улицам и рынкам в одиночку с моим скудным словарным запасом во мне заговорило чувство изоляции. «Британника для подростков» сообщает: «Несмотря на то что история города восходит к мифическим повелителям, Афины, вероятно, были заложены как крепость». Я хорошо это понимала. Часть меня действительно чувствовала себя здесь как дома, но остальная часть была такой же чуждой ко всему, что и раньше. Мое лицо было похоже на греческое, но мои татуировки и незнание языка говорили о том, что я не отсюда. Греческое слово для такого случая, «ксенос», было таким же ругательным, как и в моем детстве; оно больше, чем слово «чужак», показывает, что человек будет выглядеть чужим везде, куда ни отправится.

К третьему дню в Афинах я чувствовала себя так, словно меня ткнули толстым пальцем в грудь, и эта боль не проходит. Бродя по городу, я часто натыкалась на людей или фонарные столбы и извинялась перед теми и другими. Дважды я чуть не попала под машину на дороге, но успевала отпрыгнуть, заслышав гудок и поток колоритных фраз в мою сторону. Я почти уверена, что кто-то крикнул мне: «Трахни свой мелкий шпинат», – хотя просто могла неправильно перевести фразу. Несмотря на свое желание находиться здесь, полностью погрузиться в эту новую среду и впитывать все до капли, мои мысли снова и снова возвращались к отцу. Человек в магазине мог поздороваться с кем-то, и я оборачивалась, готовая увидеть его. Все, кого я встречала, и все, что я видела, напоминало мне о нем. Это не было похоже на ощущение преследования, как в Нью-Джерси и Филадельфии. Скорее на чувство, что я будто бы поехала в отпуск внутрь него самого.

«Британника для подростков» утверждает: «Афинам мы обязаны огромным наследием в искусстве, литературе и некоторых науках, в том числе философии, науке о мышлении». Я намеревалась как раз проверить последнюю науку в этом списке. После происшествия в самолете на День отца – а еще после того дня, когда я включила телевизор и увидела там группу поддержки для детей убийц, – я стала одержима совпадениями. Часть меня задавалась вопросом, не посылает ли мне Вселенная таким образом знаки, но другая, более весомая часть, считала, что это еще один способ избежать прямых размышлений о моей жизни с отцом, в то время как я топтала землю, которая на каждом шагу напоминала о нем. Тем не менее эта тема позволяла выйти за рамки светской беседы – а я ненавижу пустую болтовню, – особенно в такой стране, как Греция, где почти каждый считает себя философом-любителем.

В псаротаверне (это рыбная таверна) посреди оживленного рыночного района я сидела с Митсосом, с его братом и сестрой, а также со многими их друзьями, и все вместе пили пиво, вино, ракомело (это теплая, пряная и сладко-медовая ракия) и ели больше еды, чем имеют право заказать восемь человек. Ответив на некоторые вопросы (и ловко избежав остальных) насчет президента Буша и американской внешней политики, я задала свой вопрос про совпадения.

– Это не по-гречески, – сказал Митсос и сделал большой глоток вина.

Волосы вывалились у него из хвостика и прилипли к щеке. Он обвел взглядом стол и снова посмотрел на меня.

– Не скажу за всех, но я лично не думаю, что я марионетка, которую за ниточки дергают откуда-то сверху.

Его брат по имени Василис, светловолосый грек, который читал комиксы и преуспел в каламбурах – эта черта мгновенно приковала мое внимание к нему, вмешался в беседу.

– Я так полагаю, многие думают, что здесь уже все схвачено еще до нашего рождения.

Митсос ударил рукой по столу, так что я подпрыгнула.

– Ну, дураки есть везде, это ясно. Но это все неправда.

Он наклонился ко мне через стол и сделал задумчивую паузу. Под определенным углом он был непередаваемо красивым.

– Почему ты сюда приехала?

Это был обманчиво легкий вопрос.

– Потому что я гречанка.

– Нет, нет и еще раз нет, – сказал он и рассмеялся. – Ты критянка, как и все мы тут критяне.

Он показал на свою семью.

– Это другое. Ты часть этого острова, хочешь ты этого или нет. Там не так, как в остальной Греции. Это у нас в крови.

Его родственники закивали, когда Митсос завел запутанную речь, и эту черту я бы назвала его визитной карточкой. В этот момент он мог быть моим отцом, произносящим речи о великолепии Крита, и, как в детстве, я невольно отвлеклась. Когда же я пришла в себя, он говорил:

– Ты здесь, потому что задаешь Вселенной вопросы. И если ты будешь внимательно слушать, она ответит тебе.

Да уж, мне точно стоило слушать ее внимательнее.