Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 33)

Несмотря на все мои старания, бо́льшую часть того, что произошло, было невозможно узнать. Бо́льшую часть.

Вот что я точно знаю: в доме были следы постоянного семейного насилия – в стенах было полно дыр и вмятин. В организме всех троих был алкоголь. В его пистолете было восемь пуль, и шесть гильз были отстреляны. Он выстрелил своей женщине один раз в челюсть, ее тело лежало в коридоре. В хозяйской спальне он лег на свою, левую сторону кровати, прижал свой «Смит-Вессон» калибра 357 Магнум к правому виску и нажал на курок. Он был одет в джинсовые шорты.

Но перед этим он несколько раз выстрелил в дочь.

Он выстрелил в дочь несколько раз.

Он стрелял. В дочь. Несколько раз.

Когда я прочитала это – когда прочитала, что ей было пятнадцать лет и что ее девственная плева была все еще не тронута, – тот самый животный звук, который я издала, когда только впервые услышала по телевизору новости, снова вырвался из меня.

Я писала о ярости как о камне, о чем-то твердом и растущем у меня внутри, но это слишком упрощенная метафора. У ярости ноги, словно у паука: с обостренным осязанием, способные схватить любое более сложное чувство и высосать из него всю кровь. Горе, печаль, предательство, разочарование: всех их так легко переименовать в ярость. Это просто настоящее чудо, какими простыми кажутся наши эмоции, когда мы отказываемся внимательно к ним присмотреться.

Да, я была в ярости. Я рыдала и свирепела, бушевала и кипела. Я издавала все эти гневные звуки, потому что не могла разобраться в том, что же происходит внутри меня самой.

Взрослые в моей жизни подвели меня – это факт, – но они же подвели и ту девочку-подростка. В полицейском отчете говорится, что ее брат знал, что мой отец сделал с ней. В какой-то момент они с сестрой надумали подсыпать ему крысиный яд, но потом отказались от этой затеи. Бабушка подтвердила факт насилия и сказала полицейскому, что ее дочь рассказала об этом. То есть две женщины, мать и бабушка, знали, что мой отец прокрадывался в спальню девочки без каких-либо препятствий, и ни одна из них ничего не сделала. Они не ушли от него. Они не вызвали полицию. Они не настояли на том, чтобы спать с ней в одной комнате и быть на страже. Вместо этого они по-прежнему позволяли ей жить в своей комнате, где могло произойти все что угодно.

Возможно, я чересчур строга к ним. Может быть, мать и правда вступила в перепалку с ним. Вероятно, именно это и привело ко всем событиям в тот ужасный сентябрьский вечер. Но даже если это не так, то я знаю, почему женщины никуда не уходят и ничего не делают в подобной ситуации. Я наблюдала, когда одна такая женщина вела себя так же на протяжении большей части моего детства. Самооценка, которую медленно уничтожают, финансовая зависимость, постоянная вера в то, что он может измениться – или, что еще хуже, вера в то, что они сами заслуживают такой жизни.

Труднее всего было принять правду о том, что и я ничего не сделала по отношению к этой девочке. Сейчас я понимаю, что у меня не было никаких средств, чтобы помочь ей в тот последний раз, когда я видела ее, в то жалкое Рождество, когда я опознала ее невысказанную боль. Но в двадцать семь лет я чувствовала себя такой же соучастницей и виновницей, как и все остальные вокруг. Если бы я все высказала отцу. Если бы я вызвала полицию. Если бы я спрятала эту маленькую девочку подальше, очень далеко, с его глаз долой. Если бы.

Конечно, я не могла ничего высказать. Мой отец ясно дал понять – словами, кулаками, винтовкой – что если я его выдам, то умру. А моя мать? Он бы тоже ее убил. Расплатой за высказанное стала бы смерть.

Свести последствия травмы к минимуму – вполне в духе человеческой природы. У меня не все так плохо. Он просто пугает меня. На самом деле он никогда бы этого не сделал. Он слишком сильно любит меня, чтобы убить. Это логика молодой девчонки, попавшей в ловушку. Если бы в детстве я столкнулась лицом к лицу со всем ужасом моего дома, я бы покончила с собой. И это не преувеличение. В юности я написала полдюжины предсмертных записок. Однажды, когда мне еще не было двенадцати, я проглотила все таблетки из нетронутой баночки обезболивающего. Когда через шестнадцать часов я проснулась, то лишь вздохнула. «Я все еще здесь», – подумала я тогда.

Чтобы пережить отца, я должна была верить, что он никогда не выполнит свои угрозы. И забывчивые взрослые в моем близком кругу тоже этого не видели – или не хотели видеть, отказывались видеть. Признать то, что происходит, значило бы признать свою вину. Поэтому меня пытались разубедить со всех сторон. Какая опасность? Какая угроза? Ну и фантазия у этой девчонки!

Но потом он сделал это. Он убил мать и девочку – в последнюю он выстрелил несколько раз, – и я в то же мгновение, как узнала, поняла, что на ее месте могла быть я. Почти ведь так и случилось. И мне повезло, что только почти. Опасность, которую ощущала каждым сантиметром своего тела, не была ложной с самого начала. Я завыла в тот день, когда мы узнали новости, именно из-за этой правды. Это могла быть я, и когда он расстрелял ту девочку, я приняла на себя отрикошетившие осколки. И кто бы вам что ни говорил, осколки – это чувство вины.

«Определенные вещества вредны для нервной ткани, – отмечает «Британника для подростков». – Среди них никотин, алкоголь и некоторые виды наркотиков». Я знала только один способ унять свое чувство вины, и да, вы угадали: это был алкоголь. Реки пива и другого бухла, семь дней в неделю. Даже в те дни, когда у меня было такое похмелье, что от одной мысли о выпивке я вся зеленела. Даже в те дни, когда я болела бронхитом или гриппом. Триста шестьдесят пять дней в году. Я не беспокоилась о своем теле; годы диссоциации отключили меня от этих переживаний. Меня беспокоил мозг, который не давал мне спать, тот орган, который я по глупости считала отдельным от остальной части меня.

«Лучшие часы для сна – это ночь, когда тихо и темно… Молодые люди должны по возможности спать отдельно. Это предотвращает нарушение их покоя кем-то еще, кто живет в той же комнате». «Британника для подростков» предполагает, что люди находятся в безопасности у себя в спальне. Моя привычка бодрствовать только усугубилась после смерти отца. Я не могла спать. Я не спала нормально годами, но теперь, если не напивалась до потери сознания, то я могла не спать всю ночь, зрачки мои были расширены, мысли в мозгу все крутились, крутились и крутились.

Обычно, когда ты бармен, деньги не пахнут, но любые другие чаевые воняют. Однажды кто-то оставил мне три банки кошачьего корма за мои услуги, хотя у меня была собака. Другие оставляли купоны для магазинов, куда я не ходила, совали центы, опутанные ворсинками из ткани кармана, и – что хуже всего – фальшивые двадцатки, которые вызывали много мыслей о щедрости дарителя, когда я это обнаруживала.

Но однажды кто-то оставил мне брошюрку под названием «101 способ победить бессонницу». Интересно, она просто оказалась под рукой у посетителя или же он увидел круги под слоями консилера вокруг моих глаз, а то и увидел, как я без остановки зеваю, смешивая «Джека» с колой, не в силах перевести дух.

В первой десятке советов из этой брошюры я нашла повторение совета из той самой моей энциклопедии: «Некоторые люди, у которых обычно есть трудности с засыпанием, могут испытывать меньше трудностей, если перед сном выпьют стакан теплого молока». У меня была непереносимость лактозы. Брызги лаванды на подушку ничего не дали, а совет «выкиньте все заботы из головы перед сном» просто вызывал смех.

Однако один совет все-таки сработал: составить в голове список штатов в алфавитном порядке. Если я ошибалась – например, пропускала Висконсин, то возвращалась к началу и начинала с Айдахо. Это помогало, потому что не позволяло мне начинать реветь от чувства вины. В конце концов я быстро навострилась – могла быстро прокрутить в голове все пятьдесят штатов, – поэтому стала придумывать свои собственные списки для упорядочивания по алфавиту: названия фильмов из одного слова («Амели», «Блейд», «Ворон»), из двух слов («Американский психопат», «Большой куш», «Вспомнить всё»), способы умереть (автомобильная авария, броситься под поезд, выброситься из окна).

Бо́льшую часть своей жизни в юности я умудрялась как-то существовать после трех-пяти часов сна за ночь, и вот я снова вернулась к этому режиму, постоянно испытывая недосып. Когда мне удавалось заснуть, я просыпалась в поту, в слезах, иногда со смехом, как будто после удара, сердце мое при этом замирало. Я стала коротко стричь ногти. Если они были длинными, то ночью я царапала кожу и утром обнаруживала кровавые линии на груди, на ногах, на руках, на лице. Мой отец появлялся почти в каждом моем сне, и ужас, нарушавший мой скудный сон, не покидал меня целыми днями. Я почти не ела и не могла дышать – не хватало воздуха. Моя грудная клетка едва-едва поднималась и опускалась как ночью, так и днем. Я никогда не дышала животом – просто не знала, что так можно. Только когда мне было уже сорок, врач обратил внимание на то, что я дышу шиворот-навыворот, по сути, у меня постоянно происходит гипервентиляция легких.

Приступы паники, которые не покидали меня с пятнадцати лет, усилились, и меня могло выбить из колеи что угодно: дорога на работу, проезд по мосту, езда за рулем, ходьба по магазинам, прогулка, поход в спортзал, сидение в классе, душная комната, отсутствие выхода из помещения. Окружающие, казалось, легко справлялись со всеми этими задачами, но независимо от того, чем занималась я, адреналин бурлил в моей крови и заставлял мое тело нагреваться, дыхание – учащаться, сердце – колотиться. Я воспринимала это как наказание за то, что я – это я, молодая женщина, сломленная до неузнаваемости, единственным спасением для которой стала бутылка с бухлом. С первой рюмкой наступало легкое успокоение, легкий ветер обдувал мозг. К концу второй я переставала бесконечно вертеть мысли в голове, мое беспокойство превращалось в бормотание. После пятой, седьмой, десятой – какое беспокойство, о чем вы? А теперь все прочь с дороги, чтобы я могла поспать.