Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 35)
Неправомерная смерть была признана законной – и это заключение нельзя оспаривать. Выживший сын получил каждый цент из жалких сбережений отца, а я получила девять тысяч долларов за то, что была душеприказчицей. Девять тысяч за мух, запах и эти проклятые початки кукурузы. Девять тысяч за жизнь, в которой он все еще преследует меня.
Я заехала к матери, чтобы отдать половину Майку. Я увидела его впервые за несколько месяцев. На моем обратном пути мать сказала: «Не могу поверить, что ты все это сделала. Ты сделала всю работу». Я ответила, что за четыре с половиной тысячи я покупаю свое душевное спокойствие. Какие бы трещины ни возникали в наших отношениях, деньги никогда не станут одной из них.
А еще мне было непонятно, почему нас с Майком не посчитали жертвами неправомерной смерти, но закон устроен иначе. Поскольку виновником смерти был наш отец, мы с братом опосредованно были причастными. Не существует выплат за боль и страдания для тех, кто убирает следы за преступником, кто знает, что до конца жизни при слове
Я пыталась посвятить себя учебе в магистратуре, но вы представляете, как трудно написать критическое эссе по книге
Однажды вечером я сидела на уроке литературы XX века и полезла на дно рюкзака в поисках ручки. Там, под тетрадями и книгами, я нащупала толстую пачку сложенной бумаги и вытащила ее. Это были протоколы вскрытия. Я в прямом смысле носила их пристегнутыми к своей спине целый год и даже не замечала этого. Эта метафора не прошла мимо меня; надо же, какой страдающей мученицей я стала! Остаток урока я провела, перекладывая их, ерзая, отвлекаясь так надолго, что когда я снова настраивалась на работу, то не могла понять, что происходит. После занятия я спускалась по лестнице вместе с профессором, и он спросил, в чем дело, все ли у меня хорошо. Без всякого предупреждения я сказала:
– Сегодня прошел год с того дня, как мой отец убил двух человек, а потом покончил с собой.
Профессор остановился, как будто его задница приклеилась к этим перилам, но я продолжила спускаться, потому что, ну правда, что еще на такое можно ответить?
Вот так я и оказалась в этой точке, спустя год после преступления своего отца, без защиты, едва способная что-либо делать. Мой друг сказал:
– Слушай, я всегда готов тебя выслушать, но может, сходишь к психологу?
Однажды в кампусе, когда я была уже уверена, что паника доведет меня до сердечного приступа, я поднялась по четырем лестничным пролетам, чтобы записаться на прием к психологу. В слезах я стояла и ждала своей очереди у оргстекла, а когда она подошла, то я выдавила из себя слова, обращаясь к студентке в регистратуре.
– Мне нужна помощь, – сказала я.
Она посмотрела в экран своего компьютера, и я не дала ей заговорить.
– Только мне не нужен студент, который еще учится. Мне нужен кто-то с настоящей докторской степенью. Это не учебная тревога.
Она продолжила поиск и спросила прямо:
– Это острая ситуация?
Все еще рыдая, я спросила:
– Что это значит?
– Это значит вот что: вы думаете о том, чтобы причинить себе вред?
Я думала об этом. Я не прямо планировала покончить с собой, но иногда вырезала линии на своем левом предплечье, пока это занятие не избавляло меня от боли. Я часто думала, что было бы хорошо, если бы меня сбил автобус, если бы моя машина слетела с моста Бенджамина Франклина.
– Думаю, что нет.
– Что ж, тогда придется подождать. Но мы позвоним вам, как только освободится место.
Мне потребовалась каждая капля моего мужества, чтобы подняться по лестнице и попросить о помощи. Я ждала звонка. И через три месяца он раздался.
Когда я рассказала доктору Дэну обо всем, что произошло, его челюсть буквально распахнулась. Никакого каменного лица он не корчил. Но я не хотела говорить о своем отце. Я не была готова. Я хотела знать, почему, несмотря на то что я была уверена – партнер максимально мне подходит, – несмотря на то что им был Лучший парень, которого я знала, каждая частичка меня хотела вернуться к Мэтту. Как я могла желать того, что точно закончится для меня плохо?
Терапевт подошел к картотеке и достал лист бумаги. На листе был изображен цикл насилия – круг с четырьмя отдельными фазами: 1) рост напряжения, 2) происшествие, 3) примирение, 4) спокойствие. Почему-то я никогда раньше не видела настоящего изображения этого графика, но в нем я, конечно, увидела свои отношения отцом, а также с Мэттом. До этого момента я не считала своего бывшего жестоким, но глядя на этот лист, понимала, что это ясно как день. Я застряла в этом круговороте на всю свою жизнь, и теперь, встречаясь с кем-то, надежным, как скала, я не чувствовала внутри фейерверк. Но фейерверки горят и обжигают. А еще отрывают пальцы. Я изо всех сил старалась держаться подальше от Мэтта и со временем все больше и больше любила Лучшего парня, которого я знала. Он преподнес мне дар безопасности. До него я не знала, что могу чувствовать себя в безопасности с мужчиной.
Я обожала свою филадельфийскую квартиру – сводчатые потолки, ряды кирпичной кладки, воскресные звуки госпела, которые заливали мои окна, – но я никогда еще не жила одна. Когда Лучший парень, которого я знала, остался в своем жилье, я осталась в своем. Вместо того чтобы отвлекать соседей по комнате, я кружила по гостиной и никому не рассказывала свою историю вслух. Я снова и снова шагала по деревянным полам и шептала в пустоту о том, что случилось со мной, с моим отцом, с его женщиной, с той пятнадцатилетней девочкой. Когда я пытаюсь выстроить в голове рассказ, я все еще шагаю кругами, как тигр в клетке, по гаражу, по гостиной, по двору. Теперь я знаю, что так я преодолеваю метафорические дорожные препятствия, горы, которые образовались за годы, а иногда и за одну ночь. В той ситуации я пробиралась и рассказывала свою историю пустым комнатам, потому что собрала и хранила огромную коллекцию фрагментов, осколков травмы, и мне нужно было склеить эту вазу обратно. Пока я рассказывала и пересказывала эту историю, мой мозг освободил место для самой большой правды: мой отец был мертв, и он больше не придет за мной. Он никогда больше не сможет прийти за мной. Но тогда я не понимала, что я делаю. Мне казалось, что это у меня просто какая-то нервная одиссея. Я знала только, что через повествование смогу найти хоть какой-то смысл в жизни. Я знала: мне есть что рассказать.
Часть третья
Возвращение
Глава 11
Одиссея
В студенческие годы я прочитала два издания романа Достоевского «Преступление и наказание». В одном из них упоминался огурец, в другом нет. Это был мой первый урок на тему о том, как сильно могут отличаться друг от друга переводы. Такой конкретный и специфический предмет, как огурчик, в одной книжке был, а в другой нет. Я назвала этот парадокс «Необъяснимый огурчик».
Существует не менее семидесяти пяти переводов
В зависимости от того, кого вы читаете – Роберта Фицджералда, Роберта Фэглза или Ричмонда Латтимора, –
«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…» [10]
В течение пятидесяти лет или около только в XX веке мужчины, чьи имена начинались на букву «Р», переводили
Но в 2018 году Эмили Уилсон опубликовала свой пронзительный и одновременно простой вариант перевода: «Расскажи мне о сложном человеке».
Хорошо, Эмили. Я расскажу.
Это то, что я делала годами – и то, что, по сути, я снова сделала в этой книге. Я раз за разом пыталась рассказать историю о сложном человеке, о моем отце, о моем глубоко ущербном (и совсем не героическом) Одиссее. Но в этих попытках, попытках разобраться в истории того, что случилось после совершенных им преступлений, когда его корабль давным-давно уплыл за горизонт реки Стикс, я не справилась с собой.
Если бы вместо этого я сосредоточилась на себе как на Одиссее, то ветер должен был унести меня в сторону дома на Итаку в тот самый момент, когда история с наследством подошла к концу. Но у меня не было руля и ветрил, моими спутниками были тяжелое горе и истощение, которым я противостояла с помощью выпивки, то есть не противостояла вообще.