Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 34)
Хотя Мэтт и работал на двух работах, он был вечно на мели и к моменту смерти моего отца был должен мне несколько тысяч долларов. Мы, конечно, ссорились, но деньги были темой для ссор.
Обычная перебранка
Семнадцатисекундная пьеса
Лиза, двадцать семь лет, стоит у кухонной столешницы, сложив руки на уровне груди.
Мэтт, тридцать два года, шагает, широко раскрыв глаза, изображает притворную недоверчивость.
Лиза:
Перестань ходить за мной и делать вид, что это случайность. Я не тупая.
Мэтт:
(отводит взгляд)
Я не хожу за тобой.
Лиза:
Да какого хера! Не просто же так ты появился в Атлантик-Сити в три часа ночи! Ты прямо как он. Вечно следишь за мной.
Мэтт:
ПРЕКРАТИ СРАВНИВАТЬ МЕНЯ СО СВОИМ МЕРТВЫМ ОТЦОМ!!! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Мэтт много чего устраивал за эти годы. Он бесконечно преследовал меня. Однажды, когда мы разошлись на пару месяцев, он постучал в окно дома, где мы с парнем спали. Он подглядывал и подслушивал мои разговоры, его ноги тайком оказались в саду моей матери, пока я болтала по телефону с Майком – тогда я и Майк еще дружили. Если какой-нибудь мужчина смотрел на меня как-то не так или приставал ко мне, Мэтт без колебаний шел за ним в туалет бара и там угрожал ему или бил его. Однажды он затеял драку в баре на глазах у моей матери. В другой раз он разозлился на меня по непонятной причине и подвесил моих плюшевых зверей за петли к потолку нашей спальни; позже он извинился, вырезав из строительной бумаги комиксовые облачка и приклеив их на стену надо ртом каждого зверька. Во время отпуска в Новом Орлеане он пришел в такую страшную ярость, что я забилась в угол нашего номера и сидела там на полу, поджав колени к груди, пока он метался и кричал. В конце концов он вырубился, и я в который раз пожалела, что выпила. Если бы я была трезвой, то я бы угнала его машину и одна проехала бы пару тысяч километров обратно в Нью-Джерси. Но на следующий день меня нужно было отвезти, и он извинился – они всегда извиняются, – и мы поехали через озеро Поншартрен, пока на небе сгущались тучи. На следующей остановке, в Саванне, он почувствовал отравление, и я была счастлива гулять по этому городу в одиночестве. Я чувствовала, что хотя бы раз Вселенная быстро отплатила мне за то, что случилось.
Понятное дело, я тоже не была ангелочком. Мэтт вызывал во мне все худшее, но я не делала ничего жестокого. Я никогда не заставляла его цепенеть от страха. А еще я не умела любить по-настоящему, доверять мужчине настолько, чтобы дарить ему свою привязанность и не отказывать в ней, когда мне что-то было нужно. На протяжении многих лет я расставалась с Мэттом, но держала его на крючке, уверенная, что смогу вернуть его себе одним телефонным звонком. Я еще не знала, что любовь не должна быть похожа на сделку. Я еще не знала, что быть одной вполне нормально.
Мы – люди, которые подвергались постоянному насилию, – можем вынести многое. Очень многое. Гораздо больше, чем сможет или захочет вынести человек с нормально работающими мозгом и нервной системой. Нам все по плечу; наш базовый уровень нормальности – тоньше, чем прямая линия, и длиннее, чем путь грозовой молнии. Но когда мы все-таки решаем покончить с каким-то дерьмом, то это
В случае с моим отцом этой яблочной кожурой стал момент, когда он не узнал мой голос по телефону. С Мэттом ею стала одна его покупка. Он задолжал мне кучу денег, и, хотя мы говорили о возврате долга, он никогда не выполнял обещание. Однажды он пришел домой, ухмыляясь. «Пойдем, я кое-что покажу», – сказал он, и там, на нашей дорожке у дома, стоял сраный мотоцикл. Вместо того чтобы вернуть мне долг, он купил мотик. Говорят, что нельзя почувствовать, как у вас поднимается давление, но, уверяю вас, можно. Пока он любовался им, я стояла там, как дремлющий вулкан, который начинает грохотать.
Через неделю или около того я порвала с ним, и как бы мне хотелось, чтобы я просто приукрасила то, что было дальше. Мы стояли в фойе во время расставания, входная дверь была открыта, по длинному стеклу входной двери яростно хлестал дождь. В середине этой финальной схватки – почему все должно быть таким сложным? – нас прервал странный звук, мы посмотрели вниз и увидели хорька-альбиноса, который царапался в дверь. Ну просто какая-то херь из старых фильмов Дэвида Линча. Я не очень любила знаки, но любила символы, и, хотя точно не могла определить, что он означает, я была уверена, что это все не к добру. Мэтт ушел из дома той ночью, а на следующее утро все рыбки в аквариуме, который я унаследовала от отца, плавали кверху брюхом.
Я сразу же начала встречаться с другим, с тем, кого я долгие годы называла «Лучший парень, которого я знала». Была ли я готова ходить на свидания? Конечно, нет. Он поступил бы мудро, если бы сбежал сразу же, как только я рассказала ему, что происходит у меня в жизни.
Лучший парень, которого я знала, работал и сам обеспечивал себя. Он был простым работягой, но редко жаловался. Его рабочая этика была твердой. Он был самым веселым мужчиной из всех, с кем я встречалась, и даже когда я злилась на него – словесно набрасывалась на него, как будто он был Мэттом, – он наклонял голову и говорил: «Ты такая красивая», – а я смеялась и просила прощения за то, что была такой стервой. Он поддерживал меня даже в таком состоянии, и, хотя мне понадобилось время, чтобы почувствовать это, его постоянство – это именно то, что заставило меня полюбить его.
Даже когда мы с Мэттом расстались, даже когда со мной был Лучший парень, которого я знала, мне нужно было оставаться начеку. Мэтт появлялся везде, где я бывала, когда мы встречались; он и тогда не собирался переставать всюду ходить за мной по пятам. Через пару месяцев после нашего расставания он зашел в мой бар, чтобы снять рубашку и кое-что мне показать: поперек сердца он набил мою подпись – этот жест, по его мнению, был достаточно грандиозным, чтобы вернуть меня. Но это не так. Где бы я ни ехала, я везде искала глазами его машину.
Все это время я избегала одного слова, которое слишком часто означает то самое, что лежит в основе многих поступков. Это страх. Я боялась отца, когда он был жив, а после его смерти боялась того, что он со мной сделал, какие оставил раны и как сломал нечто настолько важное, что я была уверена, что такой сломленной я и останусь. С Мэттом я боялась, что никогда больше не буду любимой, и забыла, что его любовь была ядовитой. Кто-то наконец-то сказал мне, как сильно он меня любит, и это было все, чего я когда-либо хотела. Но я хотела этого, потому что за всем этим – за занавесом выживания, который открылся и уехал куда-то в сторону, – я была в ужасе от своего мозга, его мыслей, чувств и потребностей. Я не знала, как оставаться одной без допинга в виде выпивки, секса или какого-то другого отвлечения, способного оттащить меня от самой себя, хотя бы на время. Худший приговор, который я только могла себе представить – это свидание наедине с собственным разумом.
Поэтому, когда наступил первый день рождения отца после его смерти, я решила отметить это новой татуировкой. Над той старой рыбой Гинзберга я набила на греческом языке фразу: «Я отказываюсь бояться жизни». Это утверждение еще не стало для меня правдой, но я очень хотела, чтобы так случилось. Я надеялась, что всякий раз, когда вижу ее в зеркале, она будет напоминать мне о том, что нужно быть немного смелее. Она будет напоминать мне, что отец не победил.
Однажды я приехала домой после смены в три часа ночи. Открыв входную дверь, я замерла: кафельный пол был вымазан кровью, стены испачканы кровавыми отпечатками рук. Желтая лента, которую вешают на месте преступления, перегораживала гостиную и обвивала перила лестницы, как больное растение. Не в силах пошевелиться или хотя бы издать звук, я стояла и дрожала, думая, что меня вот-вот убьют, но это устроил не Мэтт. Мишель, моя самая старая и лучшая подруга в мире, не подумав, украсила наш дом к Хеллоуину.
Я взяла пиво и заперлась в своей комнате. Включив компьютер, я набрала: «объявления филадельфия» и щелкнула по сайту квартир в аренду. Через месяц я переехала в свою собственную квартиру – туда, где меня не мог найти никто, даже моя семья. Лучший парень, которого я знала, провел там несколько ночей, но бо́льшую часть времени я была там одна, пьяная, уставшая и плачущая, пока ждала, когда дом продадут. Той осенью, к счастью, так и случилось.
Тот дом должен был стать последним препятствием, испытанием, которое наконец-то закончилось. Вместо того дома у меня вдруг появилось много времени и некуда стало девать энергию. Я не знала, что делать, поэтому подала документы в магистратуру на несколько писательских программ и ожидала, что меня не возьмут ни на одну. Я не перечитывала отправленные примеры своих работ. Не могу даже представить, как выглядело мое личное эссе. Так что я пила. Я пила, когда узнала, что на наследство и правда подали в суд за неправомерную смерть. Я пила, пока не пришло письмо из Питтсбургского университета.