Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 32)

Но у меня не все зашибись. Далеко не всегда. Да и ни у кого так не бывает. Иногда я бываю в огне, разваливаюсь на ходу, вся в синяках, подавленная и безумная, и тогда я беспокоюсь, что если дать другим увидеть это, то они убегут. Перфекционизм – это ненависть к себе, нацепившая дешевую маску.

Я бы так хотела раньше понять, что честно делиться своими проблемами с кем-то – то есть по-настоящему общаться с другим человеком – это не стыдно, не бесполезно и не признак слабости. Я бы так хотела понять, что быть «не в порядке» с кем-то дает взамен гораздо больше, чем быть «в порядке», оставаясь одной. Я бы так хотела понять, что настало время просить о помощи.

Одно из преимуществ работы в баре – возможность знакомиться с разными рабочими, поэтому я собирала контакты тех, кто умел делать то, чего не умела я. Муж одной барменши был профессиональным маляром. После того как я пережила кучу опозданий пьяной агентки по недвижимости, которая сама гнала вино, ко мне на помощь пришел странный, но надежный человек с лицензией риелтора. Парень, который работал в винном магазине вместе с Мэттом, знал толк в дешевых коврах. А один человек с неразборчивым бормотанием предложил свои услуги электрика. Ходили слухи, что у него развился дефект речи из-за того, что его кучу раз било током, но помощь лишней не бывает. Эти люди были готовы поработать бесплатно, и я платила им за это добротой в виде больших кружек пива.

Несмотря на желание Майка не вмешиваться, у меня было две небольших задачи, которые не могли ждать, так что я позвонила и попросила его отключить воду до начала зимы, а потом, весной, подстричь газон.

– Я не хочу, – сказал он.

– Я не хочу делать девяносто процентов из того, что мне приходится делать, но кто-то же должен, – ответила я. – Самое меньшее из того, что ты можешь сделать, это помочь вот с этим.

– Я туда не вернусь.

Я услышала за этим упрямое «не хочу», хотя должна была услышать страдающее «не могу».

– Чувак, просто сделай это, – сказала я и повесила трубку.

Через несколько месяцев, зимой, в мой бар пришел художник с осунувшимся лицом.

– Лиз, – сказал он, – тебе бывало трудно открыть дома дверь?

– В каком смысле?

Обычно мы пользовались ключом без проблем.

– Мне пришлось толкать ее плечом.

– Это странно, – сказала я и не думала ни о чем таком, пока он не снял свою шляпу и не прижал ее к груди.

– Трубы лопнули, – отозвался он и покачал головой. – Вентилятор на потолке напоминал увядший подсолнух. Сейчас он направлен в землю.

Я не знаю почему – должно быть, во мне говорит писатель, – но образ, нарисованный передо мной художником, был слишком ярким. Я протянула руку за ключом и сунула его к себе в фартук. Я попросила парня-дежурного присмотреть за баром и пошла в туалет, где стояла в кабинке, дрожа и плача. Это был конец, я больше не могла приводить никого в тот дом.

Когда работа по дому разрослась, вырос и мой гнев. Я проводила каждый день в телефонных разговорах с адвокатом и агентом по недвижимости, а мой брат не мог повернуть сраный вентиль?

Я сейчас думаю об этом и понимаю, что можно было бы легко нанять кого угодно, чтобы отключить воду, подстричь газон. Почему я так хотела, чтобы это сделал Майк? Может быть, я хотела, чтобы он почувствовал мою боль, чтобы у него был партнер по взаимной боли, как у меня в тот день, когда мы узнали новости. Или, может быть, я завидовала его способности закрыться от всего этого. Я не могла так. Ни за что на свете. Меня тянуло быть рядом с горем и окутать себя страданием, как будто ощущение себя полным дерьмом было единственным подтверждением, что я еще жива.

Из музыкального автомата в баре звучала песня «In da Club» рэпера 5 °Cent, сотрясая стены ванной – я слышала ее уже в четвертый раз за этот час. «Что это за жизнь? – подумала я. – Она должна стать лучше».

Я оглядела себя в зеркале, стерла потекшую тушь грубым бумажным полотенцем и вернулась за барную стойку, где налила две рюмки «Джемесона». Одну я поставила перед художником, а другую держала в руках.

– Спасибо, что попытался, – сказала я.

Затем раздался звон рюмок и разнеслось сладковатое жжение. Дела уже начинали налаживаться.

Днем я занималась наследством и недвижимостью, а ночью, когда не стояла за барной стойкой, проводила каждую минуту за выпивкой и ломала голову над загадкой: что же произошло в этом доме? «Хитроумный вопрос, ответ на который нужно угадать, – это и называется загадка», – отмечает «Британника для подростков». Это был любимый вид юмора моего отца, а больше всех прочих он любил одну загадку, которая действительно поставила меня в тупик: «Мужчина и сын попадают в автокатастрофу, их срочно везут в больницу. Они вот-вот умрут, но в операционной доктор смотрит на мальчика и говорит: „Я не могу его оперировать, он мой сын!“ Как такое может быть?»

Если вы уже сталкивались с подобными загадками, то наверняка знаете ответ: врач – это его мать. Ох, как же смеялся отец, когда в детстве я не могла ее разгадать. Конечно, я не могла, он всю жизнь вбивал мне в голову убеждение, что женщины не могут делать ничего важного.

Его смерть на какое-то время стала ужасной загадкой, его последней загадкой, однако я не могла не придумывать свои собственные приколы:

Кто сосет и болтает в одно и то же время? МОЙ ОТЕЦ.

Какая угроза реальна, но невидима для всех, кто ее встречает? МОЙ ОТЕЦ.

Кто зол и мертв? МОЙ ОТЕЦ.

Я знаю, это не лучшие приколы, у меня ужасный вкус, но мозг занимается такой вот извращенной гимнастикой, когда случается немыслимое.

Но, как и все хорошие загадки, загадка про моего отца сбила меня с толку. Она заставляла ставить неправильные вопросы. Я все еще хотела знать, почему – и это первый вопрос, который люди задают чаще всего по этому поводу. Что именно произошло в тот день? Что заставило его нажать на спусковой крючок? Почему он сорвался? Как развивалась ссора? Кого он убил первым? Сколько они перед этим выпили? Была ли другая наркота в его крови, в их крови? Почему он убил себя? Почему, почему, почему? Планировал ли он это днями, неделями? Или просто кто-то нажал на невидимую кнопку и выпустил его зверя наружу? Я целый год перебирала в голове все эти вопросы, потому что мне нужен был сюжет, за который я могла уцепиться, хоть какой-то порядок, в который можно было привести весь этот хаос, но мое внимание должны были захватить совсем другие вопросы: «Как мне выйти из этого живой и невредимой? Как мне защитить себя?» Я с головой ушла во все эти журналистские вопросы что-кто-когда-где-почему, словно в боковую дверь, чтобы избежать столкновения с толпой. То, что скрывалось под этими логическими вопросами – то, что стояло за парадной дверью, – было тем, как близко я сама подошла к смерти. Как много лет назад мой отец достал винтовку и угрожал мне и моей матери, стояла ли я на расстоянии миллиметра от той же самой участи? Что мешало ему сделать с нами то, что он сделал со своей новой семьей? Почему он меня пощадил?

Я упросила адвоката достать мне протоколы вскрытия и полицейские отчеты, а также фотографии с места преступления. Твердолобая девчонка. «Вам они не нужны», – сказал он, а я сказала: «Нет, нужны», – даже не задумываясь о том, что он может быть прав. Ответы, которые я так искала, будут на этих страницах, я была уверена в этом. Когда я пришла забрать их из его офиса, он вручил мне тридцать девять страниц отчетов, но без фотографий.

Я могла считать себя самой крепкой девчонкой на земле, но спасибо вам, дорогой адвокат, что вы так и не стали показывать мне эти фотографии. Слов было вполне достаточно.

Я изучала эти страницы, описания огнестрельных ранений, отверстий в черепах, в затылочных костях, в грудной клетке. Мне ни разу не пришло в голову остановиться. И образы приходили в голову даже без фотографий: они появлялись, когда я закрывала глаза, когда я безучастно смотрела на дорогу, когда я меньше всего их ожидала. Я ежедневно наполнялась этими жестокостями, которые мне и правда были не нужны.

Совсем не так выходят из ужасных событий целыми и невредимыми. Так себя не защищают.

Я изучала анатомические разделы в протоколах вскрытия – ушная раковина, челюстная дуга, альвеолярный отросток – и воспроизводила эти сцены. Я встала на колени на кровати и подняла руки вверх, как, по моим представлениям, сделала дочь, когда над ней возвышался мой отец. Из этого я поняла, что выстрел в ладонь был ее способом защититься. Как все-таки человечен порыв защитить голову от пули своей рукой. Но как только мне казалось, что я что-то поняла, я меняла все местами и начинала сначала. Я знаю, что это я – какая-то более молодая, израненная, лежащая на своей кровати, изображала убийство своего отца, но я также не узнаю себя. Я хочу пролететь назад во времени и обнять себя, эту девочку, так крепко, чтобы она не смогла этому сопротивляться. Я хочу сказать ей, что она не должна этого делать. Я хочу сказать ей, чтобы она прекратила. Ей уже не грозит опасность. Я хочу прошептать ей слова, которые тогда еще не вошли в культурный лексикон: дни психического здоровья, осознанность, забота о себе. Я хочу сказать ей, что подобная неистовая любовь к другим говорит о способности этой девочки полюбить себя. Я хочу сказать ей, что она выживет.