Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 31)

Выдохшись, мы остановились и уставились друг на друга. Наконец Майк сказал:

– Я понял, – и открыл швейцарский нож на своем кольце для ключей.

Он посмотрел на меня, как бы в знак одобрения, я быстро кивнула, и он воткнул свой острый нож в полотенце.

– Слушай, ты тоже должна попробовать, – сказал он.

И вот мы стояли в том доме, где все еще витал запах разлагающихся тел, и по очереди протыкали ножом пляжное полотенце, на которое мой отец часто указывал, вспоминая истории о своем родном доме. Я пронзила лоб Минотавра, пройдясь от кончика одного рога вниз, к центру его темного и широкого туловища. Майк взялся полосовать надпись, прорезал насквозь слова «Крит» и «Греция», разделил эллинский алфавит надвое. Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул к нам через дверь, то он бы подумал, что наша страсть к разрушению и насилию – это какая-то отвратительная семейная традиция, но мы передавали друг другу нож, не говоря ни слова, и продолжали резать синюю, удивительно синюю ткань Эгейского моря на пенистые белые лоскуты, пока там не осталось ни одной картинки, которую можно было бы узнать.

Я больше не видела ничего такого же синего, пока не увидела безоблачное небо в совершенно ясный сентябрьский день, когда хоронили моего отца. Мы приехали на кладбище вместе – моя мать, брат и я – а потом прошли под массивной каменной аркой, которая выходила на поле, поросшее аккуратной травой и стареющими надгробиями. По понятным причинам мы не давали объявлений о похоронах в газету, но у могилы собралось больше людей, чем я ожидала – пятеро мужчин и одна женщина, никто из них не был членом семьи. Я не знаю, кто все они были, но я поняла, что они были как-то связаны с Греческой православной церковью.

Когда священник читал строки из своего томика Библии, я посмотрела в глаза одному из мужчин, который вежливо кивнул мне в ответ. Этот день и без того был достаточно сюрреалистичным, как и положено на похоронах, но мне кивнул один из моих греческих завсегдатаев бара, человек, о котором я практически ничего не знала, кроме того, что он любит виски со льдом. Позже я узнала, что он сделал крупное пожертвование в пользу похорон, и это заставило меня почувствовать одновременно неловкость и невероятную благодарность. А с каким чувством вы бы приняли подобные чаевые?

Служба проходила на греческом языке, поэтому никто из нас почти ничего не понял, а гроб был не похож ни на один из тех, что я видела раньше: он был зеленовато-голубой, как выходной костюм из семидесятых годов, который мой отец надел на свадьбу. Стоя перед гробом и зная, что в этом ящике лежат разлагающиеся останки моего отца, я чувствовала себя бессловесным животным, просто вещью. Разве я не должна была что-то вспоминать, проклинать или причитать? Чувствовать что-нибудь? Ну хоть что-нибудь? Вместо этого я не могла смириться с тем, насколько маленьким выглядел гроб. Невозможно было смириться с этим неестественным противоречием: как кто-то такой ужасающий, такой огромный, гигантский мог поместиться в такую маленькую коробочку? Когда я представляю себе отца, он возвышается надо мной, как цунами, хотя на самом деле его рост был метр семьдесят три. В своих воспоминаниях об отце я всегда остаюсь маленькой девочкой.

Когда мы снова забрались в машину матери, мы немного помолчали в оцепенении.

Моя мать взялась за руль и обернулась к нам.

– Ребята, куда вы хотите поехать? Я отвезу вас куда угодно.

Я предложила поехать в Нью-Хоуп, штат Пенсильвания, причудливый городок со множеством магазинов и баров в паре часов езды отсюда. Не помню, чтобы мы слушали музыку в дороге или чтобы кто-то из нас разбавил атмосферу шуткой. Я вообще не помню, чтобы разговаривала. Вместо этого я помню только это дурацкое синее небо и ощущение комфорта и безопасности от того, что мать была готова отвезти нас туда, куда мы хотим.

В Нью-Хоупе мы сидели за кованым столом на темных деревянных досках открытого дворика, пили бокал за бокалом разливное пиво и не говорили о моем отце. Хотя позже мы с матерью много раз обсуждали его, и эти разговоры часто заканчивались ее слезами и извинениями, между мной и Майком очень долго сохранялось молчание на эту тему. Они опустили нашего отца в землю, но для меня и брата он был призраком, который все сильнее и сильнее разделял нас.

За тем столом все мое тело ревело от пустоты. Компании мужчин на «Харлеях» время от времени проносились мимо нашего стола, и только ощущая громкую вибрацию во время рева их байков, я чувствовала, что мое нутро перестало дрожать. Я подозревала, что для моей матери и Майка похороны означали нечто окончательное. Конец. Завершение главы. Я не хочу сказать, что они внезапно смирились с тем, что произошло, но самый страшный день для них остался позади. Так уж устроена моя семья: она оставляет все в прошлом, не обращает внимания на семейную историю. Но я бы не смогла остановить воспроизведение сцен в своей голове: мой отец был огромен, как Голиаф, и все еще сохранял могучую силу даже после смерти. Травма – это струна, которая натянута поперек тела и разума. Для моей семьи все было кончено. Для меня же резонанс этой струны только-только начинал звучать.

Я хотела убежать – от стола, от семьи, от Нью-Джерси, от отца и от своего мозга. Но никто не может убежать от своей нервной системы – той штуки, которая наполняет твою кровь адреналином и кортизолом, которая говорит тебе: «Беги, твою мать, беги отсюда». Неважно, в какой хорошей ты форме, насколько удобна твоя одежда для тренировок или как часто ты тренируешься – от себя не убежишь.

Глава 10

Нервная система

Каждый юридический документ, который нужно было подписать – каждый клочок бумаги, – требовал обеих наших подписей, и это замедляло процесс. Одно не вызывало сомнений: я и Майк хотели пройти через это, оставить все это позади и оказаться за его пределами как можно скорее. Я пошла в здание суда со своим адвокатом, подписала бог знает что, и р-раз! – я была назначена душеприказчицей наследства. В переводе с древнего языка это значило: «Та, кто разгребает всю эту херь».

Как только я подписала бумаги, Майк исчез, а вместе с ним исчезли и наши отношения. С того самого телефонного звонка мы с ним были вместе, обсуждали логистику, дальнейшие шаги и вообще все, кроме собственно горя, но теперь он перестал быть рядом. Я хочу написать, что меня впечатлила его способность беречь себя, но тогда я почувствовала себя брошенной, и ярость, которая не переставала крепнуть внутри меня, еще больше затвердела.

Я должна была переживать по этому поводу – должна была остро чувствовать потерю дружбы с братом, но я этого не сделала. «Сраный трус», – подумала я без тени какого-либо великодушия. Но, конечно, мне нечем было проявлять благородство, я и о своей-то жизни не особо заботилась. Вместо этого меня волновала только боль: сколько еще мне ее терпеть? Однако без нее я не чувствовала, кто я.

«Бурные эмоции, такие как ярость, могут сразу же отразиться на органах тела», – предупреждает «Британника для подростков». Мой желудок первым приносил себя в жертву во время стресса, будто почувствовав удар шипастого кулака, и вместо того, чтобы прислушаться к этому болевому сигналу, я винила во всем выпивку. Очевидно, мой желудок так часто болит, потому что я слишком много пью. Удивительно, как я была неспособна связать друг с другом эмоциональную и физическую боль, понять, как мозг и тело влияют друг на друга.

Одной из моих новых обязанностей было преумножить наследство моего отца, и наш адвокат предупредил меня, что это наследство могут отсудить за неправомерную смерть. Даже предвидя тщетность своих усилий, я была полна решимости подготовить дом к продаже и распродать отцовское имущество. Оглядываясь назад, я могу сказать, что кто угодно другой смог бы лучше справиться с этой задачей. В пьяном состоянии я продала его лодку в баре за пятьсот баксов; выражение глаз того, кто ее купил, сказало мне, что стоила она гораздо больше. Я отдала машины механику, которого знала много лет, – сказала, что они достанутся ему, если он сможет вывезти их с участка. Телевизоры и аудиотехнику я раздала друзьям, хотя себе оставила CD-плеер. Когда я обнаружила, что плееру нравится пропускать мои любимые моменты песен, то отнесла аппарат на улицу и разбила его об асфальт, в то время как соседи наблюдали за этим. Оставшийся в живых сын забрал кота Джошуа, а я взяла под свою опеку самых бесполезных свидетелей преступления – рыбок моего отца. Я ухаживала за ними с презрением и периодически меняла им воду.

Каждый раз, как я заговаривала с матерью, она предлагала помощь. «Тебе не обязательно делать все это самой», – говорила она, а я отвечала: «Зачем втягивать кого-то еще в эти страдания?»

У меня горит рука? Ну хорошо, я потушу ее.

У меня алкогольное отравление? Не, меня не надо подвозить до дома.

Я на месте преступления? Не парься, братик. У меня все хорошо. Я сама со всем справлюсь.

Спасибо за предложение, но я в порядке.

Я в порядке.

В порядке, в порядке, в поря-а-адке.

Очевидно, я прогуляла тот день, когда в школе учили просить о помощи.

Я научилась этому только в тридцать лет, и даже тогда – черт возьми, даже до сих пор – у меня уходят все мои силы на то, чтобы полагаться на кого-то еще, независимо от размера моей проблемы. Ты одна со всем этим. Это был главный урок моей жизни. Ты можешь полагаться только на себя. Все сама, только сама. Американский индивидуализм + травма = у меня все зашибись, чувак.