Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 26)
– Чем же вы травили Ирину Львовну? Стиролом? Его легко определить, запах резкий. И не побоялись, что соседи заметят. Хотя что я! Сами вы запахов не чувствуете. Верно?
Она чуть пошевелилась, но не ответила.
– Насильно ее поили, мучали. И за что же?
– А что мне было делать, по-вашему? Она меня изводит, сыпет толченое стекло в обеды. Издевается, – вдруг искренне удивленно, но немного монотонно заметила Аля.
– Откуда вы это взяли? – За стенкой послышались голоса, вернулся сосед, который бегал к телефону.
– Знаю. А я что же, по-вашему, должна терпеть все это…
Вася дернулся:
– Аля!
– Нет, это прямо удивительно! – Она не обратила на Васю никакого внимания. – Мало того! Всю квартиру подговорила. Этого – Аля мотнула головой в сторону коридора, – других тоже! Все тут желают моей смерти!
После этого разговор смялся. Аля все повторяла, что соседи сыпят ей в еду стекло, что за ней подсматривают и следят.
– Да-да, и те, что вас отметелили, тоже за мной шли, я приметила!
Непричесанные, неопрятные волосы лезли ей в лицо, она машинально заправила прядь за ухо.
– Аля. – Я заговорил как можно спокойнее, боковым зрением стараясь держать Васю в фокусе. – Вы ведь выдумываете все. Вы и мужа Ирины Львовны выжили отсюда. Травили и его, верно?
– Жив он, подлец.
– Жив, я говорил с ним. Но он вас боялся. Вовремя отсюда съехал.
Аля, наклонив голову, вслушивалась в мои слова, выглядела она… довольной.
– И тот школьник, – продолжал я, – который, помните, в вашей квартире ставил опыты с купоросом. Якобы так и отравился. Но ведь купорос слабо ядовит! А вы? Вызвались ухаживать за ним, а сами – что подмешивали в порошки?
Она снова не ответила.
– Ребенок ведь. Я тогда впервые подумал, удивился, зачем вы или Ирина Львовна солгали? – Я пытался объяснить произошедшее вроде как ей, но на самом деле Репе. – Чем он вам досадил?
– А чтобы неповадно было! Гаденыш. Все совался, подслушивал, заглядывал. Им в ячейке велят разузнавать, что я делаю да куда хожу. Таких струнить надо. Кто же за меня постоит? Все самой. Смешно, как он перепугался. Все скулил…
Репа ошеломленно зашептал:
– Аля, Аля… что ты говоришь…
– Из мелкого поганца вырастет большой подлец, – равнодушно отрезала она, на Васю глянула презрительно, с легким сожалением. – Да и отвертелся он. Съехали они, комнату обменяли.
– А остальные? Директор, Демин, рабочий этот, Горохов? Кто еще?
– Ха! – Аля, резко наклонившись ко мне, почти пропела: – А ты бы иииииишь! И хотел знать, да не знаешь! Вася, телок, все про тебя соловьем разливался! Умник ты и такой, и сякой. А поглупее будешь!
34. Доказательства (ноты сердца)
Я присел, осторожно взял ее руку – тыльная сторона ладони покрыта красными пятнами: дерматит. Вспомнил тот вечер, когда, кутаясь, она прятала руки в карманы, а я думал – грелась…
– Вы же конторщица. С веществами дел не имеете. Откуда дерматит? Из-за сульфида, которым вы отравили Демина. Но сначала это средство на муже соседки проверили? В малых дозах – одышка, рвота. В сильных – галлюцинации, удушье.
Внезапно вскочив, она кинулась к двери, я перехватил, но Аля яростно извернулась и вцепилась зубами в мою ладонь. Охнув, инстинктивно я отнял руку. Она же снова, как ни в чем не бывало, уселась на стул, замерла.
– Так ведь, да? – Я замотал руку платком.
– Поди знай!
– Демин задирал вас, шпынял. Был злоязычен. Вы выбрали для него яд, который сжег гортань. Наказывали? – Я отошел к стене, стараясь не смотреть на Репу.
– Меня на фабрике не замечали. Не видели ценности. Только недоброжелатели одни! Демин прицепился! С Зинкой я их застукала. Взялся отчитывать, мол, совестно подсматривать. А если мне интересно подсмотреть? Вот и смотрю. Штраф влепил ни за что. Ну, наказала. Да. – Она облизнула губы, проявились резкие складки, кожа у глаз побелела и натянулась. Уставив на меня пустой взгляд, покачивая ногой, неспешно описывала, как умер Демин. Из ее рассказа я представил все очень четко.
Демину она пригрозила, что пожалуется знакомому в милиции. Тот позвал в ресторан, чтоб переговорить подальше от фабрики, а когда отказалась, привел в комнату, в Зарядье. Первый стакан выпил чистым, во второй она добавила яд. Сознание потерял не сразу. Аля до последнего смотрела, как Демин умирал. И едва тот дернулся было кричать о помощи, безжалостно придушила подушкой.
– Окно там на честном слове держится. Я и вылезла, – в ее голосе зазвучали хвастливые ноты, – я разрядница, кружок спорта регулярно посещаю! Ловкая!
Аля вскочила – я отпрянул. И действительно очень ловко подхватила стул и взвила его к потолку, столь же стремительно опустила и вернулась в исходную позицию. Уселась.
– Он думал, силен! Ха, – добавила она назидательным тоном, нацелившись на меня пальцем. – Мужиков учить нужно, они кровь нам портят.
– А Кулагина за что?
Она задумалась. Внезапно начала говорить о том, как тоскливо ей бывает осенними вечерами.
– Весной тоска. Все слышу мысли, мысли. Они внутри, в моей голове. Как будто бы мои, но я их не думаю. Именины у меня двадцать девятого. На Алевтину лето ломается, птица не споет…
Я слушал, не зная, как вступить с вопросом. Речь ее путалась, Аля сбивалась на мелочные обиды, вплетала чужие витиеватые фразы. Наконец снова вернулась к Кулагину.
– Жену свою он обидел! Я ее утешала. На вечере. Все смотрели, никто не пошел за ней, только я одна. Обнимаю ее, а она, овечка, плачет. И вроде как ландышем пахнет! Услышала я! А она все говорит, с собой покончу. Из-за чего же? Из-за индюка этого! – В голосе Али заскрипел застарелый гнев, она задергала губой, вытерла рот рукавом. Закончила уже тише: – Как мамочка моя, так и она. Овечка, как есть.
– Вы говорите, ландышем пахнет. Все время?
Она заулыбалась, я подвинулся чуть ближе, теперь Аля почти шептала.
– А это знак мне был. От нее! От мамочки. – Мне послышалось, она пробормотала – «Богородицы». – Значит, все верно делаю. Она вроде как благословение мне передала. Раз я стала ландыш благоуханный слышать!
Вся эта мешанина событий и бреда, очевидно, была для нее выстроена абсолютно логично.
– Вы стали его чувствовать, когда на фабрике занялись новым ароматом?
– Точно я вспомнить все не могу, но это мне знамение! Волю дали, силу, помогать от всяких вот подлецов избавляться. – Теперь она говорила четко, не сбиваясь.
– Гниду эту
Ее действительно не замечали. Аля сказала, что в тот вечер была на лекции. Никто и не обратил внимания… Она тем временем артистично скривилась, заговорила плаксивым голосом, будто пародируя себя:
– Почему мне не начисляют часы, штраф несправедливо влепили! – И дальше снова тем самым монотонным голосом: – Он меня погнал, дурачок. А я в приемную, за шторку. И стою. Слышу, хрипит! Выждала еще, выйти посмотреть. И тут, как нарочно, Демин залетел – «фу-ты, ну-ты, срочно подпишите». А как увидел, – она вошла в раж, – забегал, за телефон хватается. Стаканы посыпались. Папиросы ищет, а нету ведь! Жечь бумажки свои полез, руки ходуном. Все рассыпал, умора одна! Кино! Ну я и его уж потом, Демина. Та еще сволочь.
Она вновь сменила тон, заговорила назидательно:
– У меня сформировалось отвращение к мужчинам, потому как мама все мне о них рассказывала! Я с детства все знала, все видела! К Ваське и притронуться противно. Но терпеть нужно. Следить за вами. То одно вам скажу, то про сынка Кулагина. Вы и забегаете. А мне смешно. Мужики все дураки, пыжатся, а бабу поймать не могут!
Вася глухо сквозь зубы выругался, вышел.
– А рабочий? Пьяница этот Горохов.
– Рабочий… – задумалась буквально на пару секунд. – Ничтожество! Жалкий тип. Это я от доброты, при случае сделала. Жена его мне спасибо задолжала. Скучно мне было, – посмеиваясь, Аля откинулась назад, глаз не рассмотреть, да мне и не хотелось. Я уже и сам бы вышел в коридор, вслед за Васей.
– Вот. – Аля аккуратно достала из кармана кофты тетрадь в клеенчатой обложке и протянула мне.
Осторожно взяв, я ощутил приступ непонятного отвращения: обложка была теплой, как ладонь. Она внимательно следила за мной.
– Читайте! Все и поймете. Если ума хватит!
35. Чужие дневники
Об Алиной тетради я не забывал ни на минуту. Я не отдал ее прибывшим милиционерам, и Вася Репин промолчал. Может, не заметил. Он все эти дни ходил как в воду опущенный, явно избегая меня. И думать не хотелось о долгой дороге в Ростов с ним, замкнутым, озлобленным. Любую попытку поговорить он пресекал. Пропадал где-то. Возвращался под утро. И я не знал, как ему помочь.
Я достал тетрадь из рюкзака. Открыл. Листы в масляных пятнах – запах застарелый, тяжелый. На титульном листе аккуратным почерком выведено по-немецки: Meine Maiglocke (мой ландыш, майский колокольчик). Начал читать, посматривая на занавеску в нашей «комнате». Тетрадь я предусмотрительно обернул в бумагу, чтобы не тревожить Васю, если вдруг явится. Очевидно, это был дневник либо самый странный травник, что я видел… Несколько первых страниц заполнены аккуратно, описаниями ничего не значащих бытовых событий, списками покупок со столбцом цифр, песенками и стихами – той же рукой, что и надпись на титуле. Посреди одного листа выведен вензель в цветочных гирляндах, в него вписана простенькая загадка: