Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 28)

Слова утонули в грохоте сцепок. Я переждал и продолжил:

– После этого она перестала ощущать запахи. Есть такое заболевание – аносмия. Мучительно, наверное, вспоминать запахи мозгом, но не чувствовать! А позже начались обонятельные галлюцинации. Ей чудилась смесь ландышевой воды и разложения, тот самый запах.

Вася дернулся. Я замолчал.

– Она, Аля, мне бывало все говорит – смердит, мол, гнильем. Ватой нос затыкала. А я… как ни стараюсь… не чую! Это она ведь драила комнаты, – пробурчал он. – И Львовну понуждала, – продолжил задумчиво Вася, уже глядя на меня. – А я ведь думал… – Он осекся. – А убила зачем? Зачем?

– Импульсивно. Весной Кулагин оскорбил жену при всех. И как раз на вечере, где представили новый аромат. Ландыш! Аромат еще на стадии разработки сработал для Али как «спусковой крючок». Обонятельные галлюцинации у нее обострились. У больных аносмией такое бывает в случаях выброса адреналина, психического возбуждения. А тут, некстати, на вечере скандал, жена директора грозится покончить с собой. Аля, конечно, сразу мать вспомнила. Но начала она с рабочего, Горохова. Он, можно сказать, под руку подвернулся.

Вагон качнуло, Репу приложило об угол, но только выругался, махнул: «продолжай».

– В первый раз убила – испугалась, но и силу ощутила. Такая власть над жизнью других людей! Но это не все. С женой Кулагина как было? Она тогда впервые иначе запах «почувствовала» – ландыш, без примесей. Убедила себя, что «знак был».

Вася неловко пошарил по карманам, достал папиросы, прикурил, руки у него немного тряслись.

– Галстук с Кулагина она сняла, на память. Булавку выбросила. И другие вещи с мест, – я запнулся, – преступлений брала. Все ей хотелось запах услышать снова. Как, знаешь, бывает тянет тебя, ты и сам не хочешь, а противиться не можешь.

Мне вспомнилась жутковатая коллекция вещей в шкафу, в Алиной комнате, смесь человеческих выделений, духов, уксуса – парфюмерная композиция из ароматов смертей. Обоняние… Оно тесно связано с теми же областями мозга, которые вовлечены в патогенез шизофрении.

– Яды брала с резким запахом. – Как нарочно, вагоны отчаянно заскрипели, я повысил голос: – Потом я понял, она сама их не слышит, не чувствует.

Замолчав, я потер лицо, чтобы сосредоточиться, подбирая слова, «психоз», «ненависть к мужчинам из-за травмы в детстве».

– Ее действительно не замечали. Она и ядовитые вещества ведь заполучила очень просто. Зашла, покрутилась, а когда отвлеклись – взяла сколько нужно. Учет, конечно, ведется. Но списали на халатность.

– А ее книжка, ну тетрадь, что ли? Она отдала. Что там? – спросил Вася.

– Она была больна, Вася. Скорее всего, шизофрения. Я не специалист, но практически уверен. Мать страдала истериками, головными болями. С ее стороны наследственность, да и отец выпивал. И потом, эти страшные дни, наедине с… телом. Выстроила себе мир, где все кругом, а особенно мужчины – обидчики. В ее воображении убийство – это возмездие.

Я говорил и говорил. Ждал какой-то реакции, вопросов – Вася уперся в окно, за которым мелькали редкие огоньки в поле. Ясно, что все мои рассуждения, сам звук голоса, были ему неприятны. Думать о том, что тихая Алечка – душевнобольная, травившая людей, тошно. Каково тогда Васе?

Наконец он повернулся. Протянул мне шкалик с мутной жидкостью, пояснил: «Миша Зинкин сунул в дорогу, будешь?» Водка обожгла горло, согрела желудок.

– Я все удивлялся, вроде привечает меня. Но сама… – Вася прервался на полуслове, сделал большой глоток, не поморщившись. – То плачет, то… – Ему было трудно говорить, но он продолжил: – Записи опросов на фабрике она ведь… Я не сказал, скрыл. В общем, она их изорвала, на эти, скрутила. Для завивки. Папильотки, что ли. Накричал на нее, а она вроде не понимает, что натворила. Я потом собрал, вспомнил, записал.

Он волновался, ждал от меня «товарищеского выговора». Нужно было возмутиться. Серьезное дело, упущение. Но я не комиссия. Зачем? Какая, к черту, теперь разница? Вася урок век не забудет.

– Надо было сказать. – Я все же отреагировал, для проформы.

– Надо. А ты? Ты как догадался-то?

– Я не сразу. Сначала понял, что женщина точно замешана. Но кто… Я ведь даже Ирину Львовну подозревал!

– Да брось! – Он оживился, почти усмехнулся.

– Да уж. Дал маху, – признался я. – Зацепило меня, что она про купорос зачем-то выдумала или соврала.

– И Демина хаяла, – задумчиво прибавил Вася.

– К тому же ко всем цехам у нее был доступ, – согласился я.

– А Зина чего? На нее ж подозрение первым делом? – спросил он без особого интереса.

– Волос из той комнаты в Зарядье неокрашенный, выходит, Зину эта улика исключает. Выгоды ей от смерти Кулагина и Демина нет. Лишается сразу двух покровителей. В целом у каждой из женщин в этом деле мог быть мотив. Даже у Зины, мало ли – может, ревность… Но, понимаешь, не для трех убийств. Главное же, в чем связь между жертвами?

– Фабрика? – спросил Вася.

– Да, но… В общем, я решил иначе посмотреть.

В двух словах я рассказал ему об убийствах, на которые толкает мания. Способ убийства один и тот же, «почерк». Но, кроме того…

– В таких преступлениях всегда есть повторяющийся элемент. И я его нашел. Но он был невещественный. Запах! Один и тот же аромат: ландыш, гвоздика… Всюду. В кабинете Кулагина он был тяжелым, бросался нам в глаза, словно подпись. Мне парфюмер фабрики очень помог, – добавил я. – Сделал анализ следов на наволочке из Зарядья.

На секунду померещилось, что сквозь чад вагонной площадки я чувствую его – назойливый, пряный запах. Столь же предательский, как след.

– А с этим, ну с парфюмером, что будет? – спросил Вася.

– Вычистят, наверное.

Я прикинул, что еще сказать. Выходило, что и нечего. И незачем.

– Аля, она не Алевтина была, Алина. – Черт, не получалось… – Немецкое имя.

– А? – откликнулся Вася, он снова отвернулся к окну. – Ты иди. Я еще побуду.

Нашу лавку уже заняли корзинами. Растолкав их, я кое-как устроился. Я думал о том, что отец, очевидно, был равнодушен к Але и жесток к ее матери. Что я не сказал Васе про Фрейда. Он, Фрейд, например, написал целую работу о запахах, вывел на ее основе теорию влечения. В его «Исследовании истерии» описан случай Люси Р., где упоминается феномен отсутствия обоняния в контексте невроза навязчивости. Да за каким чертом Фрейд нужен Васе… Как бы он не сиганул!

Но Репин вскоре вернулся. Сунул чей-то сверток под лавку, запахнулся поплотнее и сделал вид, что спит.

Так мы и ехали. Домой.