Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 27)
«
Записи велись беспорядочно. Наткнулся на фразу «сговорились, хотят извести», заставил себя читать внимательнее. Но описания событий, разговоров были растянуты, многословны, полны бессмысленных подробностей. Уловить в них логику оказалось невозможно. Незначительные обиды перечислялись дотошно. И в каждом мелком случае Аля видела и записывала предзнаменования, знаки. Некоторые страницы сплошь усеивали рисунки растений, выполненные очень тщательно. После вклеена вырезка из газеты, аптечная реклама: действие яда против грызунов. Тут же фотокарточка известного певца. Рядом запись, но другой рукой; «Аля, Алина – значит благородная. Ее цветы ландыши, лилии долины», под ней опять рисунок. Я заметил, что от страницы к странице картинки повторялись. Изображения корня в разрезе, рядом скачущие буквы, но разобрать можно: «Ла́ндыш – convallaria majalis, растение с цветами в форме обращенных книзу колокольчиков. Опасен сок ландыша, цветки растения, а особенно – ягоды». Дальше вдруг очень толковое перечисление свойств некоторых других растений и снова: «есть запах ландыша – и есть мерзкий белены». Еще о ландыше: роза и резеда не выносят друг друга. Ландыш же действует своим ароматом на все цветы. Рядом с ним они вянут. На последней странице была только одна фраза «…маленькие маргаритки и ландыши тоже танцуют». Захлопнув тетрадь, я затолкал ее обратно, поглубже, на самое дно. Все мои мысли, связанные с этой девушкой, наполнились вдруг печалью и острым сочувствием.
Я пробовал зайти на фабрику, поговорить с Носом, узнать, удалось ли ему удержаться на службе. Но меня не пустили на территорию. Со злости попытался пробиться к Полине, чтобы поговорить с ней. Но в ответ получил лишь: «Вы кто? Слушатель курсов? Так и слушайте, обучайтесь. А раз уж курс окончен, так и езжайте в Самару!
– Ростов.
– Все равно. Не вмешивайтесь никуда».
Нужно было уезжать. Но билеты достать непросто, пока не выходило. После совета «не вмешиваться» все лишние мысли я гнал от себя, налегая на статьи и практику, брал дежурства в неотложке, самые скучные поручения. Хорошо помню, как в один из дней перед отъездом машинально заполнял карточки учета препаратов, и вдруг позвали к телефону. Услышав, откуда звонок, я ощутил нарастающую, леденящую, как от физраствора в вену, тревогу. В окне, замазанном до середины краской, виднелась аллея больничного сквера. Голые черные деревья, в солнечных полосах дым от костра, жгут мусор и последние влажные листья. Под радиоточкой толпилась группка отчаянных болельщиков – передавали матч, они ежатся, притопывают в попытке согреться, вскрикивают.
В трубке телефона гудело и потрескивало, слышно не очень хорошо. Я разобрал, что зачем-то соседи Али просили, «на крайний случай», разыскать меня. Аля пробовала удавиться в камере, говорил голос. Разорвала на полосы матрас. В телефонном треске слова и фразы будто тонули. Вроде бы ее перевели в другую? Но не уследили. После допроса она попросилась в уборную и там ухитрилась сунуть в рот отколотый кусочек мыла. В мыле был яд. Мыло, само собой, никто не проверял, вот она и сумела.
– Гол! Аааааа, гол! – заорали болельщики. Голуби взмыли в небо.
В трескучей трубке сообщили, что пока нельзя забрать ее вещи. А я вспомнил Алю такой, какой она была у кинотеатра, волновалась, все не знала, куда деть сумочку. Трубка уже гудела, на том конце отключились. Я аккуратно пристроил ее на место. Подумал о Васе. Представил себе длинный путь в Ростов…
До вечера я работал, пытаясь понять, как правильно сказать. Опомнился, только когда над раковиной скоблил руки до ссадин.
36. Поезд
Что же было потом? Странно, некоторые события накрепко засели в памяти, до мелочей. А иные мне помогают восстановить только эти дневники… Очередную годовщину Октябрьской революции отметили с размахом, в ногу со временем. Хотя газеты и сообщали, что, несмотря на «большой революционный подъем», в ряде губерний «отмечается безразличное отношение к празднику», на улицы Москвы вышло больше миллиона человек. Наши соседи по корпусу холостяков все побывали на демонстрации. Ходил даже Вася Репин. Я взял дежурства на неотложке и торжества видел мельком. Гремела музыка, граждане несли пестрые бумажные цветы. Больше всех запомнилась фантасмагория
Осень ушла, сдалась. С неба валилась снежная твердая крупка, наметала невысокие сугробы во дворах и на тротуарах. Чуть больше месяца оставалось до Рождества, в прежнее время в витринах уже стояли бы ангелы и пирамидки апельсинов. Странно, но в отсутствие рождественских мелочей на душе становилось еще муторнее. С приближением декабря я всегда ловил себя на обрывках неловкой детской ностальгии. Но в тот год мне просто было тоскливо, и больше ничего.
На вокзал мы приехали в глухих сумерках. Серое небо набухало снегом. Жирный вокзальный дух мгновенно впитывался в одежду, оседал на лицах: паровозная гарь, мазут, жареное масло из палатки рядом. Добрались на извозчике, с шиком, раньше, чем я рассчитывал. Пока тащили вещи, он напористо выпрашивал лишний рубль: «Пятнадцать годов по этой дорожке, и разговору-то на один целковый»! Я боялся, что по-прежнему молчаливый, натянутый струной Вася врежет ему. Но Репа подхватил свой мешок и скрылся за вокзальной дверью.
В вагоне, едва мы закинули вещи под лавку и сели, началась суета. В окна стучали с перрона. Волокли чемоданы, корзины. То и дело на уровне лица мелькали чьи-то ноги, выдающийся круп, цветастая юбка, дети, косматый мужичок тащил такую же лохматую псину на веревке. Дворняга трусила, настороженно оглядываясь. Вася держал на коленях раскрытую книгу, уткнувшись в одну точку – сумерки, читать невозможно. Лязг вагонов не давал отвлечься, то тут, то там раздавался густой храп. Соседи обсуждали пуск первого поезда метро в Москве, потом разговор перекинулся на цены, вероятность возвращения продуктовых карточек, погоду… От разговоров, тяжелого вагонного смрада и бесконечного стука колес меня мутило. На длинных стоянках, пробираясь через баррикады чемоданов и мешков, я спускался на полустанки, стоял и думал об одном. Перед отъездом, разозлившись из-за того, чем кончились мои столичные «курсы», я зачем-то ходил к Ребекке. И теперь, вдобавок к вине перед Репой, меня съедало чувство стыда. В голове стучало «дурак, какой ты дурак», в такт колесам, неровно, с подскоком на стыках.
Я довольно долго проторчал во дворе ее дома, того самого, с аркой, пока не решился подняться. Читая таблички у квартир, нашел ее фамилию. Но на мои звонки никто не ответил.
Спустившись, я расхаживал вокруг чахлого вяза и лавочки около него до тех пор, пока не начали зажигаться окна. Я уже думал уйти, как из подъезда вышел высокий седой человек в наспех накинутом пальто и решительно пошел ко мне. Подойдя, он вполне вежливо и обыденно представился: муж!
– Не стойте здесь. Она к вам не выйдет. Не советую мерзнуть зря. Ребекка не желает объясняться и не любит уездных драм.
В луже под моим ботинком хрустнул тонкий ледок, внутри поднимался жгучий гнев. Секунду я боролся с желанием проволочь его за шиворот пальто по этому двору, демонстративно, мимо окон. И дернулся было, но хлопнула дверь, он ушел! И я опомнился. В самом деле, уездная драма. Беллетристика, пошлый образчик дешевых романов. Смеясь и одновременно ненавидя себя, я убрался восвояси…
Задумавшись, слушая монотонный стук колес, я вдруг почувствовал, что Вася толкнул меня в бок: «выйдем». В потемках рассмотрел, кулаки сжаты, глаза отводит – видно, наконец-то решил поговорить «по-мужски». Надавать мне по шее. И к лучшему, если ему полегчает. Пес, клубком дремавший под лавкой, на которой храпел хозяин, проводил нас глазами. Добравшись до узкого тамбура, сквозящего ледяным ветром, где разило табаком и мочой, Вася повернулся ко мне:
– Расскажи, зачем? Зачем она?! Может, они обидели ее, ну снасильничать хотели?
Он волновался, ждал ответа. Как будто и правда это теперь имело значение. Мысленно торгуясь с собой, что говорить, а что нет, осторожно выбирая слова, я попробовал объяснить.
37. Маленькие маргаритки и ландыши тоже танцуют
Мать Али работала на фабрике «Трокаръ» еще до 17-го. Тогда женщин нанимали сортировщицами, ну и клеить этикетки – говорили «этикет». Там и познакомилась с управляющим в цеху, немцем.
– Думала, устроит свою судьбу. Но он жениться не торопился. Игрок, кутила, выпивоха, даром что немец, – говорил я, одергивая себя, чтобы не сбиться на слишком уж сочувственный тон. – Когда узнал, что будет ребенок, нанял ей квартиру. Дочь не признал. Навещал изредка. Соседка, Ирина Львовна, знала Алину мать. Видела, что та мучилась своим положением. Рыдала, устраивала бурные сцены, выбегала на улицу, грозила. Алю часто запирала одну. Ездила на фабрику скандалить. Немец разозлился, а может, наскучило ему, прислал ей сумму в конверте, а приходить и вовсе перестал. Ну она и отравилась. Оставила записку. Тело только через три дня нашли. Соседи пожаловались на запах. Взломали дверь.
– А Аля?.. – выдавил Вася глухо.
– Девочка трое суток просидела в запертой комнате рядом с телом матери. Ела галеты, что завалялись в буфете. Пряталась в шкафу. Лет шесть ей было, может, меньше. Когда ее нашли, прижимала платок к лицу. Он весь пропах любимыми духами матери – «Букет». Флакон был в ее комнате, помните? Основная их нота – ландыш.