Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 25)

Дописывая, зачеркивая и начиная снова, я то и дело прерывался, чтобы пролистать журнальные подшивки. Какой тут сон! Многие мои коллеги не слишком любили эту часть работы. Их больше увлекали погони и стрельба. Я же считал ее крайне нужной. Меня завораживают поиски намека в анализе преступлений. Огонька, отблеска в тумане. Когда подспудно ты уже видишь очертания картины, но нужно «направить свет», чтобы увидеть все ясно и целиком. Иногда таким образом мне удавалось найти ответ на уровне не интуиции даже, а чутья – натренированного повседневной работой. Читал я и изводил бумагу, пока не кончился керосин в лампе. Напоследок еще обвел фразу «больные убеждены, что осуществляют преступления в пользу какого-то блага». Уже устроившись на ночь на своей узкой кровати, я лежал, уставясь в окно, пока небо за стеклом не посветлело.

32. Разговор у метро

Встал с тяжелой головой. Во сне, точнее, в полудреме, соседка Али по квартире, Ирина Львовна, угощала меня пирожками из фабричной столовой. Они резко, удушливо пахли одеколоном. Его подливал и подливал в тарелку Вася Репин. Тесто хрустело на зубах, как стекло, но я ел с удовольствием. А Ирина Львовна повторяла ласково: кушайте, кушайте!

На общей «кухне» я отвлек Репу от похождений авантюристов со стульями:

– Вася, скажите, а эта соседка Али, Ирина Львовна, как она вам?

– Тетка она хорошая, только не в себе маленько. Муж ее обижал. Бывало, и дрались. А ушел, она слегла. Вот и пойми! Но мужской пол не жалует. Алю стережет как цепная. Дверь затворить в Алину комнату – ни-ни!

Он нехотя отодвинул журнал, видно увлекся, но тут и вправду накипело.

– Аля, – тут уши у него загорелись, – как она там живет! Не знаю. Львовна эта все драит и драит комнаты их, место пользования опять же. Одно в комнатах несет то уксусом, то хлором, как в больничке. И все она злится, бывает, как я топчу. А я ж всегда обстучу ботинки, ты знаешь… Что ни возьми, у меня не так! Вот даже одеколон, что ты мне отдал, Але разонравился. Ну, может, я переборщил… Но думаю, это все Львовна. Внушает ей! Помыкает, что делать, а что нет!

Он вдруг поднялся, немного смущенно одернул пиджак.

– Все же думаю я жениться, Егор. С теткой договорюсь, сумею убедить в Ростов Алю отпустить, а там – пойдем, запишемся!

– Может, пока не спешить, Вася?

Он насупился.

– Это уж мы решим.

Весь длинный день в клинике во время дежурства я слышал шорох страниц своих записей, статей. Они настойчиво переворачивались в моей памяти, мелькали в голове моменты, отчеркнутые карандашом. Бессонная ночь давала о себе знать. В строчках и параграфах было то самое, ключевое. Оно трепыхалось на краю сознания, дразнило, всплескивало и уходило. Раз, едва мне показалось, что я ухватил эту мысль, – меня окликнули, сбили… Суета и непрерывная рабочая беготня на время вытеснили все другие размышления. Может, поэтому уже поздним вечером я вдруг понял, что нужно делать. Все, что мучило столько времени, наконец встало на свои места. Я был сосредоточен, пока собирался, машинально отвечал на вопросы Репы. Спокоен, когда подходил к месту стройки метро.

Улица, на которой шло строительство вестибюля новой станции, была перекопана. Плакат «Позор белоручкам и лодырям, которым чуждо строительство метро!» совершенно вымок от дождей, фамилии тунеядцев расплылись. Стройку огораживал дощатый забор. За ним гремели машины, голоса, торчал скелет какой-то строительной техники. Вокруг сновали рабочие с тачками, дымили дизелем грузовики-полуторки. Бывший муж (мужья, жены, пасынки – какое-то семейное, черте его дери, дело) Ирины Львовны работал здесь, на стройке метрополитена. Задиристый, лысый как колено, тощий, со следами застарелого пьянства на лице, в бесформенной брезентовой куртке, из кармана торчит замызганная кепка. Он долго отнекивался. Я наконец нашел подход – сунул денег, на «поправку здоровья», как он отметил, пряча их в карман брюк, подвязанных веревкой. Кивнул – отойдем. Отдалились от грохота.

– Ты чего узнать-то хочешь? – уточнил он, потирая ладони.

После пары вопросов заговорил, то и дело поглаживая карман с купюрами.

– Я чую, главное, луком несет, а то яйцом стухлым! А она мне, мол, нет! Ничего не чувствую, говорит. Все в порядке, это суп, мол. Я бывало, с опохмела не вникну в вопрос, да и поем. А после, – он сощурил красноватые в белесых ресницах глаза и понизил голос, – после мне смерть! Режет внутрянку, хоть ты ложись и помирай! Я грю, что ж ты, сволочь, делаешь! А она: все от водки, мол!

– А могло и от водки, говорю вам как врач.

– Ты что же, на ее, что ли, позиции?! – Он разгорячился, даже отступил.

Я тут же подтвердил, что, может, и не от водки.

– Вот и я – мол, вряд ли от белой! Мои ведь товарищи тоже употребили, и ничего. Продукт хороший, чистый.

– Что же вы дальше?

Тут он помрачнел, закусил губу.

– Бояться я стал. Вот, хочешь смейся.

Я молчал.

– Чаю налить себе и то боюсь. А она, – он длинно, затейливо выругался, – все только улыбается. Я, бывает, припру ее к стенке, грожу, ничего! Смотрит и молчит. Съехал, в общем. Эх! – Снова забористо по матери прошелся. – Ведь баба! А я сдрейфил, врать не стану.

За строительным забором что-то с грохотом посыпалось наземь. Послышались оклики, взревел мотор грузовика.

– Пойду! Видать, камень привезли, с церкви.

Облицовка Храма Христа Спасителя, от которого остались лишь груды мусора, шла на отделку новых станций.

33. Место преступления

Дверь в общий коридор я толкнул с разгона, плечом, неожиданно она легко распахнулась. Почти бегом, торопясь, пролетел по коридору до комнаты Али – закрыто. Толкнул соседнюю – поддалась. В нос ударила смесь запахов, резких, едких. Ирина Львовна лежала на кровати, свернувшись, как больное животное. Фигура казалась маленькой, детской. Аля, стоящая у постели с чашкой, дернулась на звук, думаю, она-то все поняла сразу. Отступила от двери, шагнув вплотную к кровати. Ирина Львовна тут же завозилась, отвернулась к стене. Закрылась рукой.

– Добрый день. А у нас Ирина Львовна заболела. Помогаю ей. – Аля была спокойна.

Ирина Львовна, глаза блестели как в лихорадке, все так же жалась к стене, утирала рот, залепетала: «Я ничего, ничего…» – и вдруг сорвалась на всхлип:

– Алечка! Пожалей ты меня!

Резко шагнув вперед, я забрал у Али чашку, она же вдруг кинулась на меня, пытаясь расцарапать лицо. Соседка зашлась в истерических рыданиях. Наскоро заперев Алю в ее комнате, я осмотрел пожилую женщину: сильно истощена, пульс частый, неровный. Не мешкая, позвал соседа, того самого, кому Ирина Львовна чинила пиджак, попросил сбегать телефонировать, а после посидеть с ней. Она все цеплялась: «Не бросайте, нет, страшно»… Едва я выскочил в коридор, как тут же услышал стук двери, думал, сосед успел так быстро, но неожиданно раздался знакомый голос: Вася Репин.

– Егор, что ты тут? – Он опустил с грохотом мешок и растерянно пояснил: – Картошку принес, женщинам, им тяжело. А я шел, смотрю продают. Мы с Алей давно не видались. Ну и я вот подумал…

Я коротко, прислушиваясь к звукам из-за двери, объяснил, осторожно подбирая слова, зачем я здесь. Репин занервничал, скривился.

– Да иди ты… знаешь куда, товарищ Лисица! – Вася сжимал кулаки, на щеках выступили неровные пятна.

– Вася! Давай вот ты поговоришь с соседкой. С Ириной Львовной. Спроси ее. И потом мы решим?

– Я спрошу! Я-то спрошу! Только ты… Иди ты! – повторил он, тут же прибавив, куда мне идти, и, пнув с дороги свой мешок, толкнул дверь.

Говорили они недолго, вышел Вася растерянный, бормоча сквозь стиснутые зубы: ерунда, глупость.

– Егор, да врет она! С глузду съехала! – Он требовательно, настойчиво заглядывал мне в глаза, но я видел – сам он верит тому, что услышал! Не дурак. Замечал наверняка странности и раньше.

В комнате Али был все тот же казарменный порядок. Душок стирального мыла теперь откровенно терялся в другом запахе. Навязчивом, сладковатом, цветочном. Сама она спокойная и прямая сидела на стуле, в центре. Вася шагнул к ней.

– Аля, не обидели тебя? – Он посмотрел на меня и почти прикрикнул: – Путаница какая-то! Ирина Львовна говорит, вроде ты ее отравить хотела. Аля!

Она не отвечала, внимательно наблюдая за мной. Стыдно признаться, но от ее взгляда становилось не по себе. Стараясь не обращать внимания, я осмотрелся. В ящике столика обычные девичьи штучки, расческа, платок, нитки с иголками. Под кроватью легкий фанерный чемоданчик, пустой. Между кроватью и дверью узкий одежный шкаф, дверца заперта, ключик нашелся среди мелочей в круглой миске на подоконнике. В шкафу серый, отличной шерсти мужской пиджак, скручен и засунут в наволочку. Под ней шелковый галстук, «сувенир» из кабинета Кулагина. Вася отвел глаза, сунул руки в карманы, замер у стены. На узкой полке спутанный клок волос, завернутый в бумагу. Тут же несколько пустых флаконов, часть разбита, брак. На одном этикетка истерта, но можно разобрать тусклое золото надписи: «Букетъ», старую маркировку фабрики. Я замотал руку шарфом, снял пробку – густой, знакомый уже аромат вызвал легкую тошноту. Еще нашелся дагерротип женщины, причесанной на старомодный манер, рамка дешевая, под стекло подсунуты сухие цветы, листья.

Аля по-прежнему сидела ровно, руки сжаты меж колен. Глупо, но я не мог заставить себя сесть напротив, на ее кровать. Остался у стола.