Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 23)
– А ты как, Егор, ничего?
– Плечо только, а так… – Я покрутил головой, потер челюсть – терпимо. – Босяк этот свой апперкот не сумел провести как следует, схалтурил!
Аля вышла из-за лавочки, куда спряталась, как только началась потасовка. Помогла Васе отряхнуть пиджак.
– Они за нами давно шли! Я заметила. – Она держалась молодцом, только чуть побледнела. – Пойдемте ко мне? – предложила, рассматривая ушибы, покрасневший нос и разбитую губу Васи. – Умоетесь.
29. Одна коммунальная квартира
Аля жила в переулке, в старом угловом доме. На первом этаже аптека с железными перилами, рядом вывеска «Торгсина». Квартира, конечно, коммунальная. Кухня у самого входа, тесно заставлена столиками и примусами, у двери пришпиленный листок с графиком уборки. Вместе с Алей комнаты занимали еще несколько фабричных семей. Нас встретила говорливая, статная женщина и, едва увидев, запричитала:
– Принесу таз, умоетесь! Алечка, дай мыло. Мое принеси.
И, повернувшись ко мне, добавила:
– Я Ирина Львовна, соседка Али. И мы с вами виделись! На фабрике. Боже мой! Буфет! Точнее, я подавальщица в столовой.
Ирина Львовна была из тех счастливых людей, что без церемоний могут завязать знакомство с любым человеком. Не слушая возражений, помогла мне снять свитер, приговаривая «полно вам, молодым стесняться нечего, это уж нам».
– Мыло вам дам! Вот, не пахучее. Слащавых-то запахов нам на работе хватает!
В общей ванной запахи чистоты – горячего крахмала, синьки. В тазу мокнет белье. Соседка тут же сдвинула его в сторону, ловко застирала пятна на воротнике моей сорочки. Аккуратно разместила ее на веревке: «Вы пока фуфайку наденьте, а она и просохнет».
– Ирина Львовна, вам бы прилечь, – Аля забрала у нее таз, – вы ведь в столовой с утра на ногах. А я чай сделаю и вам принесу.
– Лягу, боюсь не встать! Давайте я лучше чай устрою у себя? Моя комнатка больше Алечкиной, удобнее. Мы всегда там ужинаем. Аля не любит в кухне.
– Мне, бывает, кажется, в еде что-то… Вроде как скрипит на зубах… – смущенно сказала Аля.
Ирина Львовна тут же вскинулась:
– Что ты, Аля! Совестно выдумывать.
– Нет, я ничего. Я сама понимаю, ерунда.
Я отнес таз и полотенце в комнату Али. Она, чуть приоткрыв, тут же придержала дверь, явно стесняясь убогой обстановки. Скромно, аскетично, здесь и пахло иначе, сквозь стиральное мыло и щелочь чем-то приятным. Круглый стол, в полумраке поблескивают шишечки железной спинки кровати. На стене единственное украшение – выцветший плакатик с надписью от руки: «Коль нет цветов среди зимы, так и грустить о них не надо». Окошко, заклеенное до середины газетой, чтобы не дуло. В комнате у общительной соседки уже сидел на стуле умытый и причесанный Вася Репин. Обстановка здесь была получше, имелся даже зеркальный шкаф – мечта совслужащих. В углу, на свернутом половичке, гитара с бантом. За ширмой кровать, а посередине комнаты круглый стол, крытый плюшевой скатертью. Щеки Ирины Львовны раскраснелись, хлопотливо она прибрала волосы в узел, сняла со спинки стула мужской пиджак, убрала коробку с нитками.
– А муж ваш на службе?
– Ах, это! – Она защелкнула коробку. – Соседу чиню! Одинокий он. А с мужем мы разъехались. Он в речном порту работал. Теперь вроде на стройке подвизается. – И простодушно призналась: – Как он съехал, я обрадовалась! Извел меня, изверг. Примет на грудь, нет сладу! Бывало, так уж он меня обидит, что Але забота выхаживать.
Говорить Ирина Львовна не переставала. Рассказала между делом, что ее направили на фабрику «по линии общественного питания уже три года тому».
– Организовала у нас на фабрике женский профсоюз работниц. Сколько времени у мужчин вся сила была. А теперь наша, женская инициатива! – Она засмеялась. – Багров, ну парфюмер наш, нам книги передал, устроили читальню.
– Хороший он человек?
– Парфюмер-то? Молчун. Но порядочный. Не то что покойник, грешно сказать.
– Вы о директоре?
– Нет! Демин этот, завсбытом. К работницам приставал.
– Приставал?
– Ох, нет. Не в том ракурсе. Ставил себя начальством! Рабочее замечание, говорит, делаю. Только замечание-то, тьфу! Грубость одна. Злоязычный! До слез девчонок доводил, придирался. Штрафы вводил. Я и жалобу писала. От союза мы ему даже бойкот объявили! К Але вязался. Померещилось, будто нагрубила ему. А она ж разве может?
Репин встрепенулся:
– Аля, правда?
Аля остановилась с чашками в руках. Поколебавшись ответила.
– Не хотела я говорить.
Ирина Львовна взяла у нее чашки и чуть приобняла за плечи.
– Аля, что ты?
– Нехорошо, выходит за глаза. Да еще о покойнике. – Аля легонько нахмурилась, теребила складку скатерти. – Сергей Петрович раз всего вызвал меня, отчитал. Но я – ничего.
– Алечка у нас безответная, голубушка. Поплакала, да и бегом на работу!
– Ирина Львовна, тут и говорить не о чем. – Аля подвинула чашки, села к столу.
– Надо, надо было сказать. Правильно я говорю, товарищ милиционер? – закивала Ирина Львовна.
– Да, конечно, правильно. – Вася сидел мрачнее тучи. – И ведь никто ни слова, ни полслова!
– Сор не хотят выносить, – снова вступила соседка, – да и все ж начальство!
– Ирина Львовна, может, он кого обидел всерьез? Зло на него держали?
– Вряд ли. На словах он был герой! А так… прощелыга. – Ирина Львовна подавилась булькающим смешком.
– А Кулагин?
– Он? Груб и вспыльчив!
– Так ведь человек военный, – заметила Аля.
Она очевидно смущалась напористой, откровенной Ирины Львовны. Женщины быстро накрыли стол. Поставили сахар, патоку, бутерброды с салом. Я хотел было выйти за вином, но соседка настойчиво удержала меня.
– Ваш товарищ, – кивнула на Васю, – ходит и носит! Как будто мы голодаем.
Она бросила взгляд на Алю. Вася заерзал, принялся поправлять повязку на пустом глазу.
Уже за столом, вздыхая и ахая, Ирина Львовна все повторяла: «Какую вы работу себе выбрали!», расспрашивала нас о делах, о курсах, обо всем подряд. Аля бросала на нас с Васей извиняющиеся взгляды, но перебивать ее не решалась.
К тому же после второго стаканчика вина Вася, осмелев, сфокусировал все внимание на беседе с ней. Я же сосредоточился на Ирине Львовне. Из ее вздохов, лишних подробностей и внезапных пауз, заполненных хозяйственной суетой – «Алечка, чайник остыл!» – вырисовывалась картина фабричных кривотолков. Смерть директора Кулагина одни считают чем-то вроде несчастного случая, думая, что яд к нему попал по ошибке. Другие уверены, что отравил его Демин, но в мотивах расходятся. Дескать, отравил то ли из-за темных дел с бухгалтерскими книгами, то ли из-за роковой женщины – секретарши Зины. А после и сам отравился. Качая головой, подперев ее руками, Ирина Львовна доверительно говорила, наклонившись ко мне:
– Страх-то какой, что у нас творится! Я в тот вечер, когда Демин умер, белье кипятила. Алечка как вернулась – в своей комнате кушала. Так до позднего вечера и не видались. Я уж после заглянула, перед тем как ложиться. Поговорили мы, то, другое.
Соседка снова засуетилась, стряхнула крошки со скатерти, подвинула мне плетеную корзинку с сушками.
– И ведь ничего не екнуло в сердце! – Она приложила руку к груди. – Не думали даже, что такое может быть. Все химия эта! От нее один вред!
Она вдруг стукнула чашкой, вспомнила.
– У нас, в прошлом году! Парнишку еле откачали. В нашей квартире. Верно, Аля?
Аля, отодвинув свой стул от Васи, сморщила лобик.
– Как это ты не помнишь? Сережа Семенов, пионер, кружковец. И задали им опыты дома ставить. Так он на нитке шерстяной кристалл растил. Так? Да, Аля? И пальцы-то облизал! Ох, все нутро выворачивало у него. – Глаза Ирины Львовны заблестели от вина и разговоров.
– Ирина Львовна, не к столу разговор. – Але явно было неловко.
– Ведь ты с ним сидела. Аля у нас внимательная очень, – обратилась соседка к Васе. – Всю ночку пробыла с пареньком, ухаживала.
– Давайте-ка я чайник поставлю.
Аля поднялась, тут же вскочил Вася. Они вышли в кухню. Я замешкался, и это было тактической ошибкой. Ирина Львовна вдруг бросила наводить порядок на столе, оставила тарелки и решительно повернулась ко мне.
– Товарищ ваш! Я ему говорила и вам скажу! За Алей я слежу. Обидеть ее не дам. С самого детства девчоночка натерпелась горюшка. Отец ее мать принижал, поколачивал. Сиротка она. За всеми ее знакомствами я надзираю!
Как мог, я убедил ее, что насчет намерений Репина беспокоиться не стоит. Умолчав, что Вася и сам опасается Ирины Львовны как любой шумной и деловитой женщины.
В корпусе холостяков, куда мы добрались уже поздним вечером, я кое-как стянул сырую рубашку, свитер и рухнул на кровать. Тело ныло, а завтра наверняка будет отличный синяк там, где треснули бутылкой. Вася в темноте вздыхал, думал, наверное, о своей Але.