Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 22)

Объясняясь, я чувствовал себе немного глупо, но ведь любая подсказка годилась, и я хорошо помнил, что сам парфюмер говорил об индивидуальности запаха.

– Может, это наивная мысль?

Слушая, он оживился.

– Нет! Вовсе не глупо. Нужно разложить аромат на составляющие. Для начала, запах нужно перенести с поверхности в стерильную среду с помощью, ну к примеру, марлевого тампона, – он задумался, что-то прикидывая, рассеянно передвигая склянки на столе. – Да, я сделаю! Но нужно время.

Нос вызвался проводить меня, но шел молча. У самой двери цеха, прощаясь, внезапно заметил:

– Ваша дама… она пахнет бензином. Полагаю, вы склонны видеть в этой молодой женщине нечто особенное, но на деле она лишь функционер. Не смотрите так. Мы с вами, так уж вышло, обмениваемся откровенностями.

Нос намекал на Ребекку. Что ж, сам виноват, переступил границы, вот и ответ.

– Это все же не ваше дело.

– И что же? Я скажу до конца. На фабрике, конечно, был слух о вас.

– Конечно! – Я был зол, но он как ни в чем не бывало продолжал:

– Думаете, проскочите между жерновами? Если вы им нужны. Если вы хорошо делаете свое дело. Напрасно. Они перемелют вас, и выйдет не мука, а му́ка. Обмануть их мы не сможем.

– Август Ипполитович, нет никаких «их» и «нас». Помогите мне с анализом вещей из Зарядья. А я непременно учту это и отмечу в отчете.

Расставшись с парфюмером, я поднялся в фабричную контору и разыскал инспектора по кадрам. К нему выстроилась очередь. Немного потоптавшись в ней, я вскоре не выдержал и зашел с очередным, не обратив внимания на крики. Хотел расспросить о смерти рабочего, что утонул в чане с мылом.

– Горохов Петр, 28 лет. Нанялся на фабрику разнорабочим. Выпивал. Не раз ставили вопрос! На вид! Но все без толку! – Кадровик собирал со стола канцелярские тетради и прятал в ящик. На фабрике запел гудок. – Товарищи жаловались. Снижал показатели в цеху. Рано или поздно рассчитали бы его. А так… Допился. В тот день все видели, как его шатало.

Он поморщился и, захлопнув последний ящик, поднялся из-за стола, деловито стащил с рогатой вешалки кепку и пальто.

– Сверхурочные мне не платят, товарищ. Рабочий день закончен. Мне запереть нужно!

Фабрика опустела, голоса угадывались лишь где-то вдалеке. Боковая дверь мыловаренного цеха, у которой курили рабочие, была неплотно прикрыта. Я зашел. Темно, за окном мелькает уличный тусклый свет. Чаны закрыты круглыми крышками. Попробовал сдвинуть одну, тяжелая, удалось чуть приподнять. В глубине ворочалась белесая масса. В нос ударил сильный, почти смрадный запах. Чаны высокие, больше метра. Споткнувшись, через борт не упасть, перегнешься и удержишься. За спиной вдруг раздался стук, что-то загремело.

– Кто здесь? – Я оглянулся, но в потемках не разобрал, показалось движение рядом. И тут же явно послышались торопливые шаги. В пустом цеху они звучали гулко, как в пещере. Толкнул крышку на место – она с грохотом обрушила тишину. Рванул дверь. Поспешил за шагами. Коридор темный, повороты отсчитывал четко по памяти, но пару раз споткнулся. Еще раз окликнул – стойте! Выскочил на свет и с размаху налетел на стену, впечатался в плакат «кривая роста профсоюзной активности». В распахнутую дверь залетали редкие капли. На улице никого. Под моросящим дождем метались тени, качался уличный фонарь. Из мыловаренного цеха тянуло удушливым запахом жира вперемешку с едким цветочным душком. Из-за угла показались два сторожа. Я объяснил им свое присутствие. Поинтересовался, может, видели кого-то? Никого. Проводили до проходной и выставили.

28. Парк отдыха трудящихся

Я захлопнул книгу, и Репин тут же, как ждал этого, поинтересовался, не хочу ли я пройтись. День у нас был свободен. Профессора вызвали куда-то, то ли в Институт мозга, то ли в Кремль.

– Музей, помнится, не слишком понравился?

Спрашивал я рассеянно, идти никуда не планировал. Как раз накануне мы с Васей были в паре музеев. Его всерьез поразил факт наличия известного художника-однофамильца Репина. Но в остальном статуи, натюрморты и даже мумии заинтересовали не слишком. Он только заметил, что «это ж все у царей было, а те людишки дрянь, морды били, угнетали и прочее». Вообще же, из всех развлечений столицы больше всего Васе нравился зоосад, битых полчаса я не мог вытащить его из «Полярного павильона». Но выяснилось, что Репин зовет меня пройтись не просто так. Он все еще смущался рядом с Алей, той самой, что была в кино. Девушка, если верить Репе, застенчива и обидчива. А главное, жаловался Вася, не поймешь, чем обидел, не скажет! Были, однако, и несомненные достоинства. Вот та же молчаливость. Красноречие не входило в число сильных сторон Васи, так что его радовало умение девушки часами молчать, не тяготясь этим. К тому же Аля детски восторгалась любому подарку, даже мелочи.

– Но все ж в компании мне вроде как проще, веселее, – признался Репа.

Что же, выпадает случай расспросить Алю о фабричных новостях! В разговоре с Носом я не кривил душой, щепетильность я давно растерял. Впрочем, Васю мои мотивы не интересовали. Он без конца говорил об этой самой Але, а в монологе ему хватало молчаливого собеседника, так что я, кивая, думал о своем.

Москва звенела трамвайными звонками, звучала окликами чистильщиков обуви, пела свистками регулировщиков движения, бренчала звуками шарманок. Шла подготовка к очередной торжественной дате Октябрьской Революции. Витрины в окне часового магазина, бывшего «Павла Буре», освещались красным. По центру выставили макет земного шара с циферблатом, на нем светилась цифра «12». Стрелку к ней тянули фигурки китайцев, негров, белых рабочих. Всю эту композицию венчала надпись: «Близок час всемирной революции». Галантерейный удивил портретом Энгельса в окружении дамского белья. А на витрине кондитерских из мармеладной мозаики выложили профили революционных вождей. Пробираясь в толпе командировочных в кепках, «гостей столицы» в тюбетейках и шляпах, крестьян со свертками, уворачиваясь от трамваев и авто, мы вышли к улицам, где в просветах домов сквозила река. Спустились к набережной, откуда был виден забор вокруг котлована на месте Храма Христа Спасителя.

При входе в Парк культуры и отдыха имени пролетарского писателя Горького я уплатил за нас в кассу по 10 копеек за вход. Щепетильный Вася расходы внес в книжечку к остальным. Хотя командировочные наши таяли, я не ожидал возврата. Любовь, понятно, требовала жертв не только от Репы, но и от меня как его товарища. Да и парк, надо сказать, стоил того! Ровные дорожки. Павильоны для лекций и концертов. Танцплощадка и кинотеатр. А главное, аттракционы. Они были на высоте, устроены по образцу луна-парка в Берлине. «Спиральная вышка», высоченная, в форме вавилонской башни, где, забравшись наверх, несешься вниз по плоской поверхности на ковриках. Колесо-вихрь, нечто вроде огромной бочки с приставленной лесенкой. У входа гражданин в соломенной круглой шляпе предупредил нас с Васей, что «если дурно станет, аттракцион не остановим, товарищи, учтите»! Мы с Репой, как малые дети, испытали и колесо, и вышку, немного повздорив за очередь с подвыпившей компанией. Публика на аллеях была самой разнообразной. Китайские студенты, барышни группками, родители с детьми. На скамейках старики резались в шашки и шахматы. Тут же околачивались торговцы фотографиями поэтов – Есенина, Маяковского. Моментальные художники вырезали из бумаги профили клиентов. В самой глубине парка, под черной трубой радиорупора, из которого сыпалась бодрая мелодия, репетировали физкультурницы из спортивного кружка. Несмотря на то что уже похолодало, все в одинаковых широких, но коротких брючках, белых майках, волосы стянуты косынками. Упражнения они выполняли быстро и слаженно. Ловкая, с сильной спиной и крепкими ногами, приземистая Аля была в основании фигуры. Хрупкая, словно балерина, блондинка взлетала над пирамидой легко, как в цирке. Теперь я был даже благодарен Васе за то, что он вытащил меня. Жаль, репетиция длилась недолго.

Аля, махнув нам рукой, быстро накинула прямо поверх майки и штанов широкое голубое платье, короткое пальто, достала из кармана беретик. Она все же замерзла, пальцы покраснели, Аля трогательно прятала их в карманах, как девочка, грелась. Пожаловалась, что хочет пить. У лотка с надписью: «Ларек номер “4” кстати скучала продавщица. Взяв лимонад и пиво, мы присели на лавочку. Я перевел разговор на дела фабрики и узнал от Али, что новый аромат объявлен готовым и, более того, признан великолепным. Всем особенно нравится его упаковка, авангардный рисунок на красной коробке. И что к главному парфюмеру теперь «прикрепили товарищей, из которых он должен готовить специалистов». Рабочего, утонувшего в чане, Аля вспомнила не сразу.

– Ох… я немного знаю. Пил он. Жена, бывает, прибежит на фабрику, его разыскивать, ребятня за ней. Получку пропивает, а им есть нечего. В контору она детей таскала, просила начальство на него повлиять. Когда утонул он, то вроде «отмылся» от дел своих таким-то образом.

– Страшная ведь смерть, – пробормотал Репа.

Аля поджала губки, расстроилась.

– Так в цеху говорили. Спросили, я рассказываю. У меня нет желания сплетничать просто так, я комсомолка.

Я встал, сказал, что возьму еще лимонад. Пусть уж Вася сам с ней мирится. Но едва я отошел, как к ним подкатила компания, с которой мы столкнулись на аттракционе. Я услышал начало дискуссии, не обещавшей ничего хорошего. А когда Алю принялись тянуть за руку и Репа двинул хулигану по уху, я рванул обратно. Не принимая во внимание крики «не лезь, хотим товарищу вежливости вложить», высказал свои аргументы, влепив по почкам, с разворота, как на тренировке. И даже умудрился врезать еще раз вполне прилично, когда краем глаза заметил, что один из них подхватил с земли бутылку и, пригнувшись, шагнул влево. Не сумев быстро развернуться, я получил тяжелой бутылкой по плечу. Какое-то время было неясно, чья возьмет, но драки не вышло – так, бестолковая потасовка! Шпана быстро ретировалась, едва на аллее показалась группа отдыхающих. Вытирая разбитые губы, Репа горячился: «В слепую зону мне дал, сволочь!», в стычке ему сильно мешал незрячий глаз.